Так начиналась легенда

Ой, сколько воспоминаний нахлынуло…

Ян КАГАНОВ
Фотоиллюстрация: Пресс-служба ЦАХАЛа

Привезли нас, тридцать врачей, на курс молодого бойца. База Зиким, юг Израиля, июнь месяц. Плюс тридцать пять, ближе к июлю — сорок. Влажность неимоверная. Ну, не на севере же делать курс молодого бойца летом, для этого зима есть.
Тридцать человек, в возрасте от 30 до 35 лет, врачи, старшие дежуранты, призванные сразу после первого экзамена на специалиста, в новенькой форме и с белыми лычками «офицер медицины». Трясутся в автобусе — личные машины остались в призывном пункте: «не положено!» — непонятно куда. Приезжают на базу. Автобус останавливается посредине ничего, и в открывшуюся дверь влетает девчонка с автоматом.
— Вышли отсюда! Тридцать секунд, двигайтесь! — орет она.
Врачи удивленно переглядываются.
— Я сказала: тридцать секунд! — визжит девчонка.
— Простите? — недоуменно говорит вежливый доктор Дима. — Это вы нам?
— Пятнадцать секунд! — надрывается девчонка.
— Ребята, она точно нам, — говорит нам Дима.
— Ладно, пошли, не сидеть же тут до ночи, — говорит кто-то.
Мы, не торопясь, выходим и разбираем свои вещмешки из брюха автобуса.
— Я разрешала брать вещи? — вопит девчонка.
— А что, автобус должен их увезти обратно? — интересуюсь.
— Молчать! Построиться буквой «Хет»! Тридцать секунд!
— Бля, мужики, кто эта ебанутая? — одновременно интересуется несколько человек.

Так начиналась легенда…

* * *

Так продолжалась легенда…

Самым трудным в первые дни курса молодого тридцатилетнего бойца были не подъем в 5:30 и не жилье в палатке на двадцать человек. Труднее оказалось пережить падение в статусе. Еще вчера в твоих руках были человеческие жизни, и окружающим (а порой, и себе) ты казался начмедом Бога, а сегодня на тебя орет девятнадцатилетняя пигалица с грязными пальцами, торчащими из сандалий. Она, видите ли, твой командир. А над ней есть двадцатилетний Великий и Ужасный Сержант Отделения — пацан, который то ли умело притворялся дебилом, то ли и впрямь им являлся. Только, в отличие от классического Шарикова, который в присутствии двух людей с университетским образованием подавал космической глупости советы, наш Шариков тридцати образованным людям отдавал приказы. И да, умом не отличавшиеся. Особенно нас доставали бесконечные «Через тридцать секунд вы стоите по стойке «смирно» вон на той тропинке». Нет, проблем выстроиться на тропинке за тридцать секунд у нас не было. Но вот потом стоять на добродушном июльском солнышке десять минут и ждать, пока сержант появится, было очень противно.
Выручили накопленное веками генетическое умение приспосабливаться к любой ситуации, вовремя проснувшееся у нас чувство юмора и, как ни странно, литература. Оторванные от книг и телевизора, мы развлекали себя сами, вспоминая вслух любимые книги. А после отбоя травили в палатке анекдоты — всё равно уснуть в 10:30 вечера мы не могли. Один раз на взрыв хохота в палатку заскочил сержант и заорал: «Кто тут шумит после отбоя?». Палатка, не сговариваясь, хором ответила «Ты», и сержанта звуковой волной вынесло наружу. Но своим появлением он навел нас на мысли о курощении и низведении.
Было бы странным на курсе молодого бойца не вспомнить о капрале Химельштоссе из «На Западном фронте без перемен». Рецепт курощения капрала, пусть и древний, показался нам актуальным, и мы с самого утра принялись его воплощать, выполняя все приказы сержанта так медленно, как мы только могли. Нет, ну, а что: если мы выстроимся не за тридцать секунд, а за семь минут, произойдет что-то трагическое? Сержант скрипел зубами, а на построении перед отбоем разразился пламенной речью, мол, если это повторится завтра, то его мстя будет страшна.
— Стратег! — резюмируя речь сержанта, выпалил доктор Борис.
— Тухачевский, блядь! — сказал доктор Юра.
— Думаешь, на Польшу погонит? — озабоченно спросил доктор Игорь.
И снова взрыв утробного хохота.
Утром мы были готовы ко второй части, как никогда. Думаю, мы установили антирекорд по тридцатисекундному построению. Сержант грозно сказал, что мы не оставляем ему выхода, и велел собраться на тропинке со всей выкладкой. Мы, не торопясь, нацепили сбрую и каски и с автоматами пошли на тропинку.
— Значит, так, — сказал сержант с ленинской хитринкой в глазах. — За систематические опоздания назначаю вам штрафной пятикилометровый марш-бросок в полной выкладке. Отсюда до поворота и обратно как раз пять километров. У вас есть двадцать пять минут на весь марш-бросок.
Он заорал «Марш», и мы всё бросили и побежали. В смысле, ага, сейчас, мы всё бросили и побежали. Мы тронулись, а побежал сержант. Через какое-то время до него внезапно дошло, что никто не дышит ему в спину, он затормозил, развернулся и увидел, что галдящая на непонятном языке группа едва покинула стартовый городок. Сержант прискакал к нам, как раз обсуждающим на ходу, кого признать королевой российской поэзии: Ахматову или Цветаеву, и, не отдышавшись, заорал:
— Вы почему не укладываетесь во время?
— Мы укладываемся, — заверили его честные доктора.
— Где вы укладываетесь? Вы за пять минут и ста метров не прошли. Что это такое?
— Мы экономим силы на финишный спурт, — объяснил я.
— Ты подожди и сам всё увидишь, — подхватил доктор Дима. — Мы так рванем, честное слово!
Сержант понял, что весь распорядок дня летит к чертям из-за его марш-ползка, и приказал нам венуться в палатку и снять с себя лишнее. Тут-то мы и побежали: в сорокаградусную жару избавиться от сбруи и каски было таким же счастьем, как убрать из комнаты козла. Сержант увидел нашу бодрую рысь, понял, что над издеваются, и исчез до следующего утра: дулся, наверное.
Перед отбоем в палатку завалился свежевымытый доктор Алекс, плюхнулся на койку и, ни к кому не обращаясь, заявил:
— Ахматова, думается мне, была разнообразнее, как поэтесса. Но в койке, я считаю, разнообразнее была бы Цветаева.
А что вы хотите от тридцатилетних жеребцов, оторванных от женской ласки на всю неделю?

* * *

Так развивалась легенда…

Программа курса молодого бойца незыблема и едина для всех. И в нее входит «медицинский» день: сначала две лекции по оказанию первой помощи, а ближе к вечеру – практические упражнения, закрепляющие выученные бойцами навыки. Вот и нам посчастливилось получить приказ лечь в тени в роще и слушать (внимательно слушать!) санинструкторшу, которая должна была щедро поделиться с нами, убогими, своими нечеловеческими знаниями.
Что было дальше, Ираклий Андроников описал задолго до меня в рассказе «Первый раз на эстраде»:
«Недавно был запланирован симфонический утренник для ленинградских школ, точнее, для первых классов «А» и первых классов «Б». Но по ошибке билеты попали в Академию наук, и вместо самых маленьких пришли наши дорогие Мафусаилы. Об этом мой помощник узнал минут за пять до концерта. И, не имея вашей способности учесть требования новой аудитории, он рассказал академикам и членам-корреспондентам, что скрипочка – это ящичек, на котором натянуты кишочки, а по ним водят волосиками, и они пищат…»
В общем, после пяти минут лекции, наржавшись, мы остановили девочку и спросили, в курсе ли она, кто мы. Девочка охотно подтвердила, что знает о нашем отягощенном анамнезе, и попросила не мешать ей читать лекцию. Ее снова остановили и еще вежливее попросили вместо ненужной лекции рассказать нам простыми словами, что из себя представляет армейская медицина, какие лекарства есть, какие часы работы поликлиники. Девочка не поняла намека и продолжила растолковывать, что горло – это не только глубокая глотка, но еще и кратчайший путь к легким. Тогда мы нехорошо оживились и начали задавать профессиональные вопросы на клеточном уровне. Девочка разрыдалась и убежала.
Вскоре, вкусно пыхтя сигареткой, появился русский врач базы, ждущий одного из нас в качестве своего сменщика. Врач сделал нам «Шалом» ручкой, плюхнулся на траву и поинтересовался:
— Пошто юницу обидели, неслухи?
После чего сам полтора часа растолковывал нам то, что действительно должен знать военврач: как запугивать поваров, как выбивать себе «афтеры» домой, и с кем ни в коем случае не ссориться. А, да, и как лечить этих симулянтов (ну, тут со времен Гашека мало что изменилось, и не в лучшую сторону).
Вечером был бал. В смысле, практические занятия. Нас рассчитали на «первый-второй», первым раздали карточки с травмами, а вторым велели оказывать первым медицинскую помощь. В моей группе раненых оказался обладатель премии «Симулянт года» доктор Михаил. Он получил карточку с надписью «Пуля в спине». Миша сел на траву, как сидели в штетле его далекие предки, и раскачиваясь взад-вперед (как они же), запел-заныл: «А-а-а-а-а, пуляяя в спинеее, пуляяя в спинееее». Естественно, что все попавшие в зону его слышимости, свалились с судорогами смеха.
Через какое-то время Любимый Сержант заметил, что я молчу. Он обозлился и подскочил ко мне с явным намерением выяснить, почему я манкирую своими обязанностями. Некоторое время мы препирались с ним, причем, я отстаивал свое право молчать, если у меня на карточке написано «Не дышит», а он требовал, чтобы я карточку озвучил всё равно. Потом мне надоело спорить, тем более, что другим уже поменяли их травмы, и Михаил заныл «А-а-а-а-а, перелооом ногиииии», и я во весь голос заорал «Я не дышу». Тут же ко мне подскочил доктор Юрий и всерьез вознамерился реанимировать меня дыханием «рот в рот». Я кокетливо сказал ему: «Уйди, противный, я выбрал смерть» и стремительно ожил. Как раз для того, чтобы вскочить и заткнуть надоевшего Михаила пинком в спину. Но Михаил, как подлинный актер, решил умереть на сцене и уже непритворно заорал (по-русски): «А-а-а-а-а, меня кто-то ебнул по поооочке».
Учения удались на славу.

* * *

Освобождения

Для израильских солдат освобождения — это возможность получить поблажки по службе без больших энергозатрат. Даже солдаты самых боевых частей не откажутся от освобождения, скажем, от бритья или от дежурств по кухне. Меня в батальоне сразу познакомили с тремя почетными симулянтами, предупредив, чтоб я не поддавался: они каждого нового (или приехавшего на замену) врача пробуют на прочность. Кстати, именно у таких симулянтов легче всего и прозевать что-то серьезное, как у мальчика, задолбавшего все село криками «Волки! Волки!». Двое из трех отстали от меня довольно быстро, а третий приходил по несколько раз в неделю, пока не получил желанное освобождение. За полчаса до заступления в наряд он прискакал с жалобами на боли в правой части груди. Я выслушал легкие, уточнил, что боли усиливаются при глубоком вдохе, и выписал солдату освобождение. Счастливый, он побежал к старшему по наряду, тот развернул освобождение, прочитал и сказал, что его устраивают рекомендации доктора, и что противопоказаний для несения службы он не видит. Возмущенный солдат схватил вожделенный бланк: в нем было освобождение на три дня от вызывающих боли вдохов. Больше он меня не тревожил.
Вообще, когда я принимал батальон у моего предшественника, мне показали огромный плакат, висевший в комнате дежурного санинструктора. Это был плакат, наверное, еще семидесятых годов. Он изображал классического военного врача: с Лениным в башке, с наганом в руке. В смысле, с каской на голове, со стетоскопом на шее, с автоматом за спиной и с авторучкой в верхнем кармане. И всё это на фоне медицинского БТРа. Хотелось, как Ахматова Евтушенко, спросить военврача, где его зубная щетка. На мой вопрос, что этот наводящий даже на меня ужас плакат делает на стене, старший санинструктор объяснил:
— Прикинь, док, в неурочное время приходит солдат. У него ничего срочного нет, но он требует немедленно увидеть доктора. Мы заводим его в комнату, указываем на плакат и говорим: «Смотри, это доктор».
Но, естественно, когда мы сами были на курсе молодого (чуть не сказал «врача») бойца, доктора базы снабдили нас целой пачкой пустых подписанных ими бланков. Так сказать, заполнять по мере необходимости с учетом собственной фантазии. Надо сказать, что доктор Алик поленился даже заполнить освобождение от военных ботинок и прошкандыбал весь курс в кроссовках, справедливо рассудив, что сержант поверит ему на слово. Но чем дальше, тем больше освобождений у нас было. Застарелый псориаз выдавался за аллергию на средство для мытья посуды, юношеская травма колена освобождала от длительного стояния, и так далее. На офицерских курсах, кстати, мы сами повыбрасывали все бланки и взялись за ум, но курс молодого бойца утомил бессмысленностью времяпрепровождения. Даже стрельбы не радовали, хотя уроки НВП пригодились, и наша стрельба выгодно отличалась на фоне молодобойцовой среднестатистической. В общем, к концу третьей недели мы уже считали часы до гранд финале. И вот, в последний день Великий и Курощенный Сержант потребовал от нас предоставить ему двух солдат для разгрузки всякой хрени, которую привезли на базу для принятия нами присяги. Мы хором сообщили, что у нас освобождение от поднятия тяжестей. Сержант рассвирепел и потребовал предъявить. Мы полезли в карманы и начали в ворохе бланков искать нужный.
— Да вы просто инвалиды армии, — саркастически сказал наблюдавший за нами сержант. — Три недели назад у вас никаких освобождений не было.
— Давно служим. Постарели, — сказал кто-то. Все хмыкнули.
— Давайте, давайте, показывайте, — сержант был настроен решительно. — Так, Борис, что у тебя? Не поднимать больше 5 килограммов? Красавец. Юрий? Три килограмма? Терминатор. Игорь? Один килограмм??? Тебе нельзя поднимать более одного килограмма???!!!
От такой наглости коллеги даже мы опешили.
— Одного килограмма? — продолжал орать взбеленившийся сержант. — Может, тебе и свой .уй поднимать нельзя?
— Вы мне льстите, — приятно покраснев, сказал доктор Игорь.
Мы беззвучно тряслись и кусали губы.
— Ян? Три килограмма? Странно, что у тебя не написано, что твой автомат должен держать оруженосец. Алекс? Пять килограммов? Вагина твоей сестры больше весит! А это что? Дмитрий, у тебя написано не поднимать больше десяти килограммов? Отлично! Там всё весит не более восьми. Пойдешь со мной.
Доктор Дима, чересчур оптимистично заполнивший освобождение, вышел из строя, обреченно посмотрел на тридцать жлобов, трясущихся от смеха, и, ни к кому не обращаясь, сказал:
— Оказывается, я здесь, блядь, самый здоровый…
Всё. Мы попадали на землю.
Через три часа мы приняли присягу, получили свободный вечер на базе и утром разъехались по домам. Нас ждал двенадцатинедельный курс военврачей.

Так завершалась легенда…

About Dmitry Khotckevich

Check Also

Слом шаблона об колено

Ханукальные истории от мамы «хатуля мадана»

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *