Вторник , 13 апреля 2021

Еврейские истории

История еврея, так и не сбежавшего от советской власти

Исидор СОНИН, Иерусалим

Брат мамы Матвей Давыдович Рыжик был отменным скорняком, во время нэпа его маленькая меховая мастерская всегда ломилась от клиентов. Но государство принялось ликвидировать частных кустарей, и молодой предприниматель решил поменять неустойчивый социалистический порядок на твердый капиталистический. Официальный путь был не реален, поэтому, используя нелегальные каналы, во Владивостоке попал на пароход, направлявшийся в Нью-Йорк. Его спрятали среди пеньковых тюков, посыпанных махоркой. То ли махорка выдохлась, то ли ее было недостаточно, но беглеца учуяли натасканные чекистские овчарки.

В те годы законы были еще не слишком строги, и суд ограничился тремя годами заключения. В тюрьме, узнав, что новичок — скорняк, его поставили руководить бригадой по ремонту тулупов и полушубков для охраны. За успехи через два месяца разрешили прогулки в город и питание вместе с комсоставом. Спустя полгода поставили заведовать пошивом меховых бекеш для высокого гэпэушного и партийного начальства, ондатровых и беличьих манто для сановных жен.

По отбытии срока заключения предложили в командирском звании возглавить спецателье, пообещали отдельную квартиру. Сославшись на тяжелый климат, прославившийся на всю округу меховщик, согласия не дал. У международного вагона его провожали высокий чин из ОГПУ и дамы с цветами и банками с паюсной икрой.

Возвратившись в столицу, дядя устроился в небольшое меховое ателье, начавшее по его рекомендации шить недорогие женские жакеты из кроличьих шкурок. Новинка сразу завоевала большую популярность и позволила модельеру приобрести немало поклонниц и, главное, зажить безбедно. У него появились два хорошо пошитых темно-серых костюма, под которые он непременно надевал белоснежные сорочки, джемпера с неглубокими вырезами и неяркие галстуки. Одежда соответствовала полноватой фигуре, русоволосой голове, серым глазам, неизменной трубке, дымящейся ароматным табаком.

По семейным обстоятельствам он уделял мне особое внимание: часто водил в парки, кафе-мороженое, кино. Однажды мы смотрели австрийский фильм «Рваные башмаки» о бедном полном мальчишке, у которого из порванных коротких штанишек торчал краешек рубашки. В одном из эпизодов герой переползал дыру в заборе, ползший за ним приятель высморкался в торчавший край. Зал всплеснулся разноголосым смехом, заразительнее всех смеялся дядя.

По воскресеньям он вел меня на центральный рынок, славившийся нежинскими пупырчатыми огурчиками, узбекскими дынями, кочанной квашеной капустой. Но мы предпочитали лакомиться моченой антоновкой, затем направлялись к грибным прилавкам, где главный дегустатор пробовал маринованные боровики и, наконец, просил продавца заполнить принесенный эмалированный бидончик. После рынка следовал вкусный обед, приготовленный его женой Лилией Соломоновной, перед которым ее муж всенепременно опрокидывал в себя три-четыре емкие рюмки рябиновой водки под снимающие опьянение боровики в сметане и форшмак, густо намазанный на бутерброды с толстым слоем сливочного масла.

Мое тринадцатилетие было отмечено посещением полуподвальной мастерской в Столешниковом переулке, знаменитом своими дореволюционными красивыми магазинами, с расположенной в моем доме уютной кондитерской с собственной пекарней. Я был предупрежден, что в этой мастерской заказывают кепки все известные футболисты. За облупившейся машинкой что-то быстро строчил узкоплечий седоватый человек в черной тюбетейке, с сантиметром через жилистую шею, свисающим на полосатую жилетку. Не поднимая головы, он спросил с интонацией моего дедушки:

— Вам в клеточку или в пупырушку?

Услышав от дяди Моти: «Мне, как у Николая Старостина, а племяннику все равно», вскинул глаза:

— Вы такой с виду интеллигентный человек, и тоже заболели этими инсайцами, овсайцами? Ладно, пошью на ваши сумасшедшие головы свои кепки, приходите в любой день, кроме субботы, когда у нас учет, сандень или что-нибудь еще такое.

Получив заказ, мы отправились на стадион «Юных пионеров». По дороге мой спутник не без ехидства поинтересовался:

— А разве есть еще и пожилые пионеры?

Мне предстояла игра в составе второй команды со «сборной» соседнего двора. За умение забивать одиннадцатиметровые я получил и на этот раз возможность пробить два раза. Первый удар нанес удачно, после второго мяч врезался в перекладину ворот, что вызвало восторг болельщиков соперников и свист своих.

После игры родственник пообещал вскоре показать тренировку мастеров. Недели через три повез в подмосковную Тарасовку на спортивную базу своего любимого «Спартака» — спортобщества промкооперации, в том числе меховщиков. На прекрасно оборудованном футбольном поле бегали, пасовали мячи, пушечными ударами расстреливали вратарей два десятка парней в тренировочных костюмах. К нам направился один из них — мужественный, черноволосый; поприветствовал дядю, с которым, оказалось, его недавно познакомил муж тетки Лазарь Гинзбург, работавший в Совете спартаковского спортобщества по коммерческой части. Черноволосый протянул руку и мне, пробасив:

— Старостин Николай.

Кивнув на поле, объяснил, что команда готовится к переигровке недавно выигранного матча на кубок страны у тбилисского «Динамо», на которой будто бы настоял динамовский шеф, нарком Берия, якобы из-за неправильно забитого его команде пенальти. В разговор включились стоявшие неподалеку известные болельщики «Спартака» — знаменитый мхатовский актер Михаил Яншин и мой любимый писатель Лев Кассиль, с которыми мы и досмотрели тренировку.

Через несколько дней, когда я еще находился под впечатлением от встречи с самим Кассилем, давно живший отдельно папа объявил, что хочет сделать мне сюрприз, и завтра мы пойдем к Эренбургу. Эту фамилию и имя «Илья» я как-то слышал от нашей дальней родственницы, большой поклонницы малоизвестных, как она выражалась, «стихотворцев». Обрадовавшись, что, кроме живого писателя, увижу еще и здравствующего поэта, я очень удивился, когда меня привели к служебному входу в центральный универмаг. На последнем этаже находился длинный коридор с множеством дверей, на одной из них была табличка: «Коммерческий директор». В небольшом кабинете за маленьким столом сидел невидный мужчина с умными глазами, и я услышал:

— Познакомься, сынок, это — мой двоюродный брат Илюша Эренбург.

Прежде безвестный брат повел нас в склад, где стояли десятки дефицитных подростковых велосипедов, счастливым обладателем одного из которых я стал после расчета с мужеподобной мрачной кассиршей.

В ближайший выходной дядя Мотя повез меня на главный стадион Москвы, принадлежащий спортобществу «Динамо», опекаемому наркоматом внутренних дел. Изумрудно-зеленое поле окаймляли четыре полого спускающиеся трибуны, переполненные мужчинами в белом, женщинами в пестрых платьях и блузках. В середине лучшей — северной трибуны, где оказались наши места, рядом находилась главная ложа с дамами в шляпах и военными в летних кителях и фуражках, из-под одной из них поблескивали линзы пенсне; дядя шепнул, что это Берия. Начался кубковый переигровочный матч, и южане сразу бросились вперед, в атаку включились даже защитники. Воспользовавшись этим, спартаковский форвард забивает первый мяч, через десять минут — второй. После перерыва следует неотразимый одиннадцатиметровый, вижу — Берия встает, отбрасывает стул и покидает ложу. Итоговый счет — 3:2 в пользу «Спартака» — повторная победа в полуфинале, стадион ревет, но мне кажется, что громче всех кричит мой дядя. Минут через десять, придя в себя, ведет меня в мой первый ресторан, расположенный под противоположной южной трибуной. Длинное светлое помещение уставлено множеством столиков со сверкающими приборами, за которыми уже сидят возбужденные люди. Справа полузакрытые бархатными портьерами кабины, важный официант проводит нас в одну из них. Вскоре в зале напротив нас под аплодисменты рассаживаются веселые футболисты во главе со Старостиным, и дядя через некоторое время приводит его и еще несколько знаменитостей к нам в кабину. Поздравления, тосты, впервые прикасаюсь к рюмке с водкой. Мой родственник в ударе, его анекдоты сопровождает безудержный хохот. Всегда непременно короткие, остроумные, они были способны развеселить любого.

Однажды они с женой устроили прием по случаю какого-то семейного торжества, на котором присутствовала ее сестра — солистка балета Большого театра Минна Шмелькина с мужем — известным дирижером, обычно сдержанным Мелик-Пашаевым. Первый анекдот хозяина дома им был отмечен вежливой улыбкой, последовавшие — сотрясающим плечи беззвучным хохотом.

Наше следующее посещение стадиона «Динамо» состоялось в связи с приездом знаменитой команды испанских басков, перед этим разгромившей сильнейшие клубы Франции, Польши, Болгарии. Теперь им предстояла встреча с московским «Спартаком», которой предшествовали одержанные басками победы над ведущими столичными и ленинградскими командами. Спартаковцы вышли на поле в составе, усиленном игроками других именитых клубов — в итоге, по существу, советская сборная разгромила посланцев капиталистической Испании. Любимый дядя был вне себя от счастья, запамятовав, что десять лет назад пытался тайно покинуть страну Советов.

Это было наше последнее довоенное посещение футбола, следующее состоялось уже в сорок четвертом.

В тот год после тяжелого ранения я лечился в одном из московских госпиталей и еле-еле передвигался на костылях. В один из июльских дней в палате возник дядя Мотя, не пробившийся на фронт из-за порока сердца. Его сопровождал военный в халате, представившийся полковником Фалькевичем. Родственник объявил, что забирает меня на «Динамо», где состоится первый матч с начала войны. Через минуту замполит принес увольнительную, сестра-хозяйка — солдатскую гимнастерку с лейтенантскими погонами, флотские брюки и ботинки, поскольку для раненых ног сапоги не годились. Санитары сноровисто снесли меня к новенькой амфибии, которую, оказалось, сконструировал Фалькевич, и мы понеслись по солнечной, но еще суровой Москве к Ленинградскому шоссе. Оно оказалось запруженным в сторону стадиона множеством машин, по осевой линии протянулась цепочка орудовцев в уже забытых белых гимнастерках, фуражках, перчатках. Мы опаздывали, водитель спросил: «Товарищ полковник, а что, если елочкой через одного?». Начальство кивнуло, и амфибия на хорошей скорости начала обходить одного милиционера за другим. Трель свистков, взмахи жезлов, но спустя минуты мы у цели, водитель и полковник вносят меня на до боли знакомую трибуну. На поле футболисты в форме армейцев и динамовцев. Интересуюсь, почему последним не противостоят традиционные соперники — спартаковцы. Узнаю, что многие осуждены за пропаганду буржуазных спортивных порядков, Николай Старостин отбывает десятилетний срок.

Подробности я узнал только в восемьдесят девятом, когда вышла книга 89-летнего именитого спартаковца «Футбол сквозь годы», в которой Старостин рассказал о пережитом на Лубянке, в пересыльных тюрьмах, лагерях. В ней же пояснил причины злоключений, перенесенных не только им, но и тремя арестованными братьями, также известными спартаковцами. В середине двадцатых, выступая спартаковским нападающим, в присутствии тысяч тбилисцев, он напрочь переиграл медлительного динамовского защитника, спустя годы — всесильного главу госбезопасности. Еще бОльшую обиду Лаврентию Павловичу нанес, когда возглавляемые им спартаковцы выиграли у тбилисских динамовцев нашумевший переигровочный матч на кубок страны, проведенный по настоянию чекистского наркома. Берия продолжил мстить и после освобождения своей жертвы из заключения, вступив в единоборство с сыном вождя, поселившего Старостина в своем особняке, не взирая на запрет проживания в столице. Сделал это, чтобы тот тренировал команду военных летчиков, которую Василий Сталин создал, возглавляя воздушные силы московской зоны. Воспользовавшись удобным случаем, агенты Берии арестовали тренера за нарушение паспортного режима и он был сослан в Казахстан. Возвратился в столицу только после расстрела своего врага, объявленного врагом народа.

Об этом дядя Мотя не узнал, скончавшись почти за двадцать лет до выхода книги своего кумира. Проводить его в последний путь пришли десятки приятелей, коллег и сослуживцев по меховому цеху. Отсутствовали только самые близкие друзья — ушедшие из жизни или тяжелобольные популярный эстрадный актер Лев Миров, редактор газеты «Вечерняя Москва» Лев Колодный, профессор Борис Фалькевич, журналист Валентин Бендер. Прощавшиеся говорили о его душевности, мудрости, размахе, увлеченности любимым делом и футболом.

В конце восьмидесятых телевидение показало документальный фильм об истории советского футбола, камера крупным планом выхватывала зрителей на стадионах. Вдруг на экране неожиданно возник незабвенный человек, с что-то кричащим ртом, с вздернутыми вверх руками, в кепке, пошитой в полуподвальной мастерской. В той же сохранившейся мастерской я приобрел очередную кепку перед выездом в Израиль, и здесь надеваю ее уже восемнадцать лет, часто вспоминая дядю Мотю, изредка — кепочника, соблюдавшего субботу.

About Dmitry Khotckevich

Check Also

Роман ГОЛЬД | 1000 знаков о Йом Кипуре

Когда мы откроем глаза

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *