Вторник , 13 апреля 2021

В глобальной памяти вселенского айфона

Письмо-молитва о судьбе Иерусалима Тому, Кто всё знает и видит

Мири ЯНИКОВА
Фото: Макс Шамота

Благодарю Тебя за то, что вернул мне душу…

В четверг ранним утром, не открывая глаз и надеясь, что удастся еще доспать, — протянуть руку, нащупать телефон и еще практически во сне, по привычке, автоматически зайти на новостной сайт. Не хочется открывать глаза. И правильно. Не надо. Один глаз все-таки приоткрывается. Зря. «В Иерусалиме обязательно будет интифада, — считает…»

Кто-то там, — как раз один из тех, кто ее и допустил, какое совпадение! — считает, что в Иерусалиме будет интифада. Обязательно. Она уже есть.

Мозг меняет программу и включает реальность. Потом отоспимся. Так вот, в Иерусалиме…

Вчера там погибла трехмесячная девочка, которую родители впервые привезли к Стене Плача, чтобы показать ей место, где при ее-то жизни уж наверняка вновь будет стоять Храм. Она увидела этот Храм, он ей понравился, и она радостно улыбалась, и ее сфотографировали на память. А через несколько минут на трамвайной остановке на ее коляску наехал террорист, и она рассталась со своими родителями, чтобы войти в ворота Храма и ждать их там, пока не протрубит Большой Шофар и параллельные плоскости не пересекутся…

В Иерусалиме будет интифада. В Иерусалиме уже идет интифада. Интифада — это такое особенное слово на чужом языке, которое двадцать семь лет назад, — я точно помню, когда именно, — допустили в государственный язык моей страны и дали ему в нем почетный статус. Если бы то, что тогда происходило, сразу назвали бы правильными терминами — бандитизмом и уголовщиной, то сейчас все было бы по-другому. Возможно даже, что и Храм стал бы хоть немного более осязаемым.

Но ведь Иерусалимов на самом деле два. В котором из них обязательно будет интифада? В обычном земном Иерусалиме, даже если еще и не забираться в его небесную ипостась, есть два слоя. Об этом знаю я, и об этом знают и другие, такие же, как я. Я имею в виду тех, кто имеет двойной опыт, подобный моему — кто жил в Иерусалиме и затем — не в Иерусалиме, причем именно в такой последовательности. Это не касается тех, кто в этом городе с самого начала так и утонул, то есть приехал в него и так в нем и живет, или же в нем родился. Недаром же его сокращенное ивритское название (а израильтяне любят сокращать названия своих городов) звучит как ЯМ, что означает Море. Те, кого поглотила пучина Иерусалима, кто в своей повседневности дышит его воздухом, ничего не знают о том, что бывает и просто Святая Земля, да, все эти Кфар-Сабы и Беэр-Шевы, которые тоже, конечно, стоят в особом, чудесном и отделенном пространстве. Это — первый слой. В нем тоже есть Иерусалим. Но есть еще отдельно — Святой город в Святой Земле. Настоящие иерусалимцы, обитающие там, отрастили себе где-то на уровне души такие особенные жабры, которыми и дышат в этом самом их ЯМе, в горнем Море. И без этого больше не могут.

Когда я жила здесь почти тридцать лет назад, когда я была одной из них, из поглощенных пучиной, — я ощущала себя внутри чаши города в безопасности и в любви. Иерусалим обладал одной особенностью — я никогда не могла пройти по его улицам так, чтобы он хоть раз на протяжении этой прогулки не окликнул меня голосами моих знакомых. Одиночество в Иерусалиме — означало единение с друзьями, бывшими на одной волне. Это закончилось, когда я из него уехала. То есть, когда я навещала его затем в качестве гостьи, это явление прекратилось — меня больше никто не окликал. Объяснить это трудно, потому что число моих знакомых, живших или работавших в Иерусалиме, даже увеличилось. Но я ни с кем больше здесь случайно не встречалась. И я поняла, что это сам Город не хочет меня больше окликать при встрече. Мало ли тут вертится посетителей и туристов…

…Ну в общем, в четверг рано утром я поняла, что спать больше не смогу, и, мало того, вечером тоже не засну, и никогда теперь больше не засну до тех пор, пока не увижу своими глазами, что с Городом на самом деле все не так страшно. Как можно спокойно засыпать в мире, в котором в Иерусалиме обязательно будет интифада? Я встала, моментально собралась и поехала в Иерусалим. Чтобы успокоиться. Чтобы его успокоить. Чтобы, если нужно, его защитить.

По дороге радио сообщило о том, что в Маале а-Зейтим закидывают камнями детский садик. Но я уже стояла на светофоре на въезде в Иерусалим, и уже дышала не только легкими, но и своими сохранившимися и только что раскрывшимися иерусалимскими жабрами (да-да, они никуда не деваются!) И Город, который я видела перед собой, был безмятежен.

Люди в черно-белых одеждах, толпы которых заполняют автобусные остановки и переходы на въезде в Город — это что-то вроде береговой охраны. На подъезде к Иерусалиму находятся некие шлюзы — а иначе, наверно, все просто захлебнулись бы… Уже в районе центральной автобусной станции тебя выбрасывает в пространство, где все по-другому. Дальше надо передвигаться или пешком, или на городском транспорте, и если вы не делаете так, то рискуете остаться в своем батискафе и так и не хлебнуть эту потрясающую волну… Ну хорошо, я понимаю, пора перейти от метафор к примерам. Вот очень пожилая женщина на автобусной остановке читает, шевеля губами, потрепанную маленькую книжку. Псалмы, конечно, определяете вы на глазок, и привычно и растроганно думаете: ну конечно, это же Иерусалим, чем же им еще тут заниматься. И только заглянув случайно в ее книжку, видите, что не все так просто — на открытой странице написано: «Молитва за Йонатана Полларда». И еще раз становится понятно, что генеральный штаб добра в его борьбе со злом располагается именно здесь.

В Иерусалим ведет Шоссе Номер Один. Оно, конечно, не случайно так называется — ведь это самое главное шоссе во всем этом измерении реальности. От центральной автобусной станции отходит Автобус Номер Один. И это, конечно же, самый главный автобус в нашем измерении. Он идет к Храму… Ну, ладно… он идет к Западной Стене ограды Храма, она же Стена Плача.

В Маале а-Зейтим все было спокойно. Автобус двигался над Гееномом, то есть над Гееной Огненной, которая будет здесь всегда, даже тогда, когда в этом месте построят запланированный новый район. Я закрыла глаза и представила квартиры-ступени, сбегающие прямо ко входу в Ад. Цены на них будут зашкаливать. Но Гееном останется на месте, что бы тут ни строили, потому что ведь Иерусалимов даже в нашей реальности на самом деле два…

У Стены Плача справляли бар-мицву, с мужской половины раздавались радостные возгласы. Они ничуть не мешали разговору с Тобой, и Стена, символизирующая в нашем мире ту стену, которой Ты пока еще от нас отгораживаешься, струила через пальцы тепло и нежность. И ощутив это, я успокоилась окончательно. Миссия была выполнена. Городу ничего не грозит.

(Я не знаю, где там у вас обязательно будет интифада. Наверно, там, где вы, поставленные охранять Город, ее сами же и организуете своими действиями, вернее, своим бездействием. Она непременно должна там случиться по законам того мира, в котором ее как будто специально вызывают, выкликают снова и снова ее чужим злодейским именем. Но у Иерусалима, того самого, который вы охранить не в состоянии, есть и другая Охрана. Поэтому не вам решать, будет ли в нем интифада).

Меня окликнул знакомый гид. Он стоял на площади у Стены, окруженный туристами. Я присоединилась к ним и прошла вместе с ними наверх, от Стены Плача насквозь через Еврейский квартал Старого города. Конечно, я знаю тут каждый камень, но экскурсоводы в силу своей профессии знают еще и прошлое этих камней. Я тоже его знаю, но хорошие гиды, сросшиеся с Городом душой и ставшие его лоцманами, приводящими в него души и выводящими их из него наружу, знают что-то еще… Выслушивая в миллионный раз в своей жизни рассказ о разрушении Иерусалима римлянами и настроившись на волну тех, кто стоял вокруг меня и, затаив дыхание, слушал это в первый раз, — я смотрела на белые стены, на возрожденную древнюю синагогу и ощущала необычайный покой, разлитый вокруг. Покой и безмятежность.

На выходе из Еврейского Квартала, на грани между разными подводными течениями, которых так много в этом месте, не желая выходить из родного ласкового потока, который все еще ощущался в кончиках пальцев, я оторвалась от туристов и вышла из стен Старого Города. Все хорошо, но не мешало бы проинспектировать на всякий случай и парочку улиц в районе центра.

На Яффо, как и всегда, продавали иерусалимскую одежду. Это такие водолазные костюмы для обитателей ЯМа. Я купила один из них — разноцветную длинную юбку с моим любимым сочетанием цветов, в малиновых и темно-зеленых тонах. Нет, конечно же, здесь ходит полно женщин, одетых на первый взгляд вполне по-хайфски, например, в джинсах и футболках, или даже в шортах и в майках. Но дело ведь не в прикиде. Я знаю кое-что про них всех: иерусалимцы не любят покидать место своего обитания. Даже на один день. Поездка в Тель-Авив на море для них равнозначна заграничному путешествию. Им трудно без Города, без его воздуха, потому что их иерусалимские жабры должны постоянно наполняться водами именно этого горнего Моря.

И когда в минувший четверг Город окликнул меня, уже во второй раз за этот день, голосом из прошлого, — я поняла, что все изменилось. Что меня простили, или вообще и прощать было нечего, просто кончился период отчуждения, и теперь все будет, как прежде. Что меня опять видят и узнают на улицах Иерусалима, и не важно, что у меня больше нет здесь пристанища.

Меня окликнула знакомая, с которой мы не виделись тридцать лет. И мы обрадовались друг другу, и отправились бродить по улицам, рассказывая о себе и о своих детях то, что и так уже знали из фейсбука, ну, с чуть большими подробностями. И мы искали и нашли эту замечательную чайную на Гилеле, которую так хвалят, под названием «Халитатия», и пили чудесный чай — она зеленый, а я вишневый — с маленькими пирожными. А вокруг лежал обновленный Город, так похорошевший за то время, что я была с ним в разлуке.

Вечером, на обратном пути, на выезде из Иерусалима, движение между покрытых цепочками огней холмов до самых Врат Леса протекало в медленно ползущей пробке. Как будто что-то тянуло назад автомобили и автобусы, как будто Город не хотел отпускать от себя посетивших его путников, а может быть, водителям и пассажирам тоже не очень хотелось его покидать. Но я уезжала со спокойной душой, зная теперь, что новостные сайты находятся где-то совсем в другой плоскости, что они вообще лежат в своем отдельном, не имеющем отношения к реальности, плоском мире, где, конечно же, обязательно будет интифада, и она уже идет… Наверно, Ты тоже каждое утро заглядываешь в новости. С усмешкой. И я теперь тоже буду делать так.

И кстати, Ты заметил? — я оставила Тебе там эсэмэску, она лежит в ячейке глобальной памяти Твоего вселенского айфона, между четырнадцатым и пятнадцатым камнем третьего снизу ряда, примерно в трех шагах от перегородки между мужским и женским отделением. Она очень короткая. И очень личная. Я знаю, что Ты проглядываешь их по мере поступления… Впрочем, я уже в курсе, что Ты ее прочитал.

About Dmitry Khotckevich

Check Also

Роман ГОЛЬД | 1000 знаков о Йом Кипуре

Когда мы откроем глаза

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *