Вторник , 13 апреля 2021

Террорист и девушка

Прокол или проверки на дорогах

Дмитрий АРКАДИН

Фото: Sami Salmenkivi, Flickr

Электрочасы на панели машины показывали начало двенадцатого ночи. Несмотря на такой поздний час, встречное движение было оживленным. Люба часто переключалась с ближнего света на дальний. Вчера еще она испытывала величайшее наслаждение от езды в новом своем «Reno». Сбылась, наконец – то, ее давнишняя мечта — она стала владелицей этого белого чуда. Сейчас же уверенно рассекая темноту, отмечая про себя, беспрекословное повиновение машины рукам и ногам, тем не менее, все ее существо было омрачено этим звонком Алика. Звонком, который не шел у нее из головы. Она чувствовала себя бесконечно обманутой. Настолько оскорбленной и униженной, что от невеселых мыслей ее не могла отвлечь даже эта езда, еще вчера доставлявшая ей воистину ребячий восторг и удовольствие. Она не могла припомнить случая, когда последний раз было так плохо, когда так пугающе, с абсолютным безразличием воспринимала бы она все происходящее вокруг. Тем не менее, вот же она едет к нему…

…Люба уже собиралась ложиться спать, когда получила этот неожиданный звонок. Сердце ее и женская интуиция подсказывали: «Не поддавайся этому твердому голосу. Еще вчера родному. Голосу человека, решившему окончательно все. Не слушай его, не мчись, выдержи паузу». Однако она летит по ночному шоссе в аэропорт проводить его в Москву. А то, что сейчас убедиться в том, что никогда не была ему нужна, это второстепенно, это так, это — между прочим. Из головы не шла его последняя фраза, произнесенная Аликом, прежде чем он выключил пелефон: «Как хочешь, осуди этот внезапный мой отъезд, но, по-моему, мы исчерпали свой любовный ресурс. Во всяком случае, он иссяк у меня. Я раскаиваюсь и испытываю величайшую вину перед тобой за то, что мое предчувствие любви так и осталось предчувствием. Прости. Если приедешь проводить – значит простишь». На это его внезапное признание, она, как форменная дура, только спросила: «В котором часу самолет?». Он ответил ей. И по ответу поняла, что Алик не сомневается, что приедет. Особой радости в голосе не прозвучало. Вот так вот. Он опередил ее. Не поэтому ли она теперь гонит, с превышением скорости, чтобы не дать ему почувствовать себя инициатором, ставящим точку в их отношениях. Гонит, чтобы не дать насладится этой ситуацией. Ситуацией смоделированной им самим. Вот оно что! Отношений, оказывается, не было никаких. Так – предчувствие любви. И вот она мчится, подстегиваемая все тем же предчувствием, но только теперь чтобы взглянуть на него и простить? Он, раскаявшись, уходит первым, а она его, виновного, прощает. «Счастье – это удовольствие без раскаянья» всплыло неожиданно у нее в голове где-то слышанная фраза. «Если счастье – это только удовольствие, то, что тогда любовь? – подумала Люба. Неужели любовь тоже удовольствие? А ее отсутствие или предчувствие любви, не оправдавшее себя – это раскаянье? Нет, должно быть не так. Предчувствие любви должно быть удовольствием, а ее отсутствие должно быть раскаянье. Вот и наступило раскаянье. В чем же раскаиваться мне? Мне не в чем раскаиваться. Разве только в том, что я люблю его. Люблю по — прежнему. И он об этом знает».

Она признавалась ему в этом много раз, застигнутая внезапно пронизывающим, щемящим чувством нежности. Это часто случалось в ситуациях самых неожиданных и разных. Казалось бы — обычный жест его руки: он коснулся ее волос, заглянул участливо в глаза, или просто -напросто удачно сострил, рассмешил ее. В такие моменты ее окатывала горячая волна неистребимого желания раствориться в нем до конца, у нее перехватывало дыханье, и ей казалось, что она взлетает в немыслимые, звездные дали…

В то же время старалась не думать о том, что рухнувшая на нее эйфория, когда она ничего вокруг не замечала кроме его, не вызывала у Алика никаких особенных перемен. Он как будто даже не видел ни шального блеска ее глаз, ни того, как она изнемогает от переполняющих ее чувств, от любви к нему. Ничем себя не выдавал — ни выражением лица, ни в словах, ни в поступках. Оставался участливым, рассудительным, рафинированным даже каким – то. Ни больше, ни меньше.

Как-то в один из вечеров, сидя в его машине, они слушали красивую песню. Она звучала на иврите. Это была грустная песня о переживаниях одной девушки, любовь которой отвергли. Сердце Любы буквально теснили и разрывали чувства, возникшие стихийно. Ей казалось тогда, что песня, каким – то образом повторяет мелодию ее жизни с Аликом. Но он заговорил о следующем: вдруг заметил ей что, все разведенные мужики в отношениях с женщинами вынуждены всегда выбирать между рабством и предательством. «Подобный выбор вздохнул он, — лично на меня может подействовать с обескураживающим опустошением собственного сердца». Тогда она не придала этим словам какого-то особого значения. Не помнит даже, что сказала в ответ. Сегодня она уже воспринимает их иначе. «Он сделал выбор, — потащила Люба из пачки сигарету, — предал меня».

Она бросила взгляд на часы. Они показывали 12.30. До самолета у нее еще было около часа времени. Затормозила под светофором. Взгляд ее заскользил по пыльным, широким листьям какого–то то ли эквалипта, то ли плантана, растущего у самой дороги. Качались ветки подсвеченные светом желтого фонаря, качался пред глазами серебряный самолетик тонкой серебряной цепочкой привязанный к зеркальцу Аликом в день, когда они забирали ее новую «Reno» из автосалона. Это был красивый оригинальный сувенирчик. Самолетик один к одному повторял точную копию российского МИГА. На шасси можно было даже рассмотреть протекторы колеса – так ювелирно, так мастерски он был сделан. Он тогда привязал игрушку, качнул ее пальцем и заметил Любе, что она женщина без предрассудков. А женщинам без предрассудков, незакомплексованным ничем просто необходимы символы: талисманы, брелоки, тетрадки, камешки… «Мы хоть и евреи, но жуткие язычники, — улыбнулся он. Вы, женщины, не можете обойтись без амулетов».

В СССР Алик служил в авиации. Он был кадровым офицером ВВС, летчиком первого класса. Не очень любил перед Любой «ворошить героическое прошлое», как он говорил. В разговорах о прошлой жизни был немногословен. Люба знала что, уволившись из армии, развелся с женой, и та с маленькой дочкой уехала в Штаты. А потом Алик с мамой репатриировался в Израиль. Здесь в Израиле его как-то нашел один человек, с которым он летал, оказывается, не то чтобы в одной эскадрильи — в одном экипаже! Он приехал к нему из Афулы. От этого друга, его звали Вениамин, Люба впервые узнала, что Алик воевал в Афганистане. На двоих у них было более двухсот боевых вылетов. Они летали над Кабулом, бомбили Кандагар, Мазари – Шариф. Как-то во время одного из полетов они потеряли своего командира. Собственно Вениамин и приехал к Алику, чтобы помянуть их товарища именно в этот день. Мама Алика накрыла стол, они разлили водку, помянули Андрея. Неожиданно Алик что-то шепнул маме, и та вынесла показать Любе шлем, царапнутый пулей душмана, в том воздушном бою, когда они не сберегли своего командира.

В Афуле, до некоторых пор, Вениамин работал охранником какого-то завода. Но недавно его уволили, и Алик посоветовал ему попытаться устроиться, в «русскую» больничную клинику альтернативной медицины «Яд леахлама» таким же агентом, как и он. «Я езжу по стране, нахожу клиентов для нашей больницы, заодно предлагаю купить препараты израильских, американских, российских и других фирм». Вениамин криво улыбнулся и ответил, что подумает. На что Алик сказал ему, что зря он так скептически смотрит на подобные предложения. Благодаря своей работе он летал уже в Турцию, был в Америке, а в ближайшее время по делам фирмы летит в Москву. «Поинтересуйся у хозяев твоей фирмы, — затянулся Вениамин сигаретой, — им летчики не нужны?».

Люба отвлеклась от воспоминаний, щелкнула выключателем радио. В салон машины стремительно ворвался голос Аллы Пугачевой.

«С кем нибудь, где нибудь, как нибудь,
разговаривая ни о чем…».

По «Седьмому каналу» шла музыкальная программа «По дороге домой». В паузах между песнями, звонившие говорили о политической ситуации, которая складывается сегодня в стране.

Говорили о принятой недавно «карте дорог», о том, как долго продержится палестинское перемирие? Насколько оно реально? Сколько будет длиться наступившая тишина? Кто может поручиться, что время терактов кончилось? И можно ли верить очередным обещаниям арабских лидеров?

Неожиданно Люба услыхала резкий хлопок, машину кинуло в сторону, она едва выровняла руль. «Reno” накренилось на один бок и стало катиться, издавая хлюпающие звуки, беспорядочно шурша протекторами по асфальту.

Дотянула до обочины, притормозила прямо у желтой полосы, заглушила мотор и выскочила из кабины. У нее лопнуло заднее, левое колесо! Покрышка, прижатая ободом, буквально, распласталась на асфальте. «Прокол, — печально констатировала Люба. Этого мне только не хватало!». Присела на корточки у лопнувшего колеса. «Что делать?» – рассеяно взглянула на часы. Сама колес она никогда не меняла, а вызвать тех. помощь – значит ей ни за что уже не успеть к самолету. Люба огляделась, трасса была пустынной. Позади осталась Беэр – Шева. Значит она где – то на подъезде к Сдероту. Но знать бы конкретнее где? Никаких указателей вокруг не было. Люба снова закурила. Она волновалась, она не знала, что ей делать. Полезла в багажник убедиться хотя бы, что запаска на месте. «У меня нет выхода — надо вызывать грар «. Вдруг услышала, как за спиной завизжали тормоза, свет фар вырвал очертания придорожных пальм. Рядом замерла машина. Водитель крутил ручку двери, опуская стекло.

— Что случилось? Может быть вам нужна помощь? – высунулся он в окно. Люба увидела худое, небритое лицо. Внутри у нее все похолодело. Это был араб. В этом она ни на секунду не усомнилась. Этот пытливый, наглый взгляд и несколько фраз, которые он произнес, сказали ей о многом. Так говорят только арабы. На каком – то своем особом диалекте. За десять лет проживания в Израиле она научилась практически безошибочно отличать израильтян от своих исторических братьев.

Люба оцепенела. Смотрела на него глазами полными страха. «Жаль я никогда не узнаю: мальчика или девочку носила под сердцем. И никогда уже не скажу об этом своем женском секрете Алику», — пронеслось у нее в голове мысль. Ее молчание араб понял по – своему. Решил, наверное, что она его не понимает. Неожиданно обратился к ней по — русски:

-Ты говоришь по — русски? Чего ты испугалась?

Он вышел из машины. Это был высокий, молодой мужчина, одетый в черную рубашку и черные джинсы. Рубашка у него была на выпуск. Все мужики в Израиле носят их на выпуск. И не важно израильтянин он или араб.

— У тебя панчер ,- остановился он перед лопнувшим колесом. — Я тебе помогу.

— Спасибо, — сказала Люба и пелефон у нее непроизвольно выпал из рук в целлофановый пакет.

— Да перестань ты так бояться, — показал ослепительно белые зубы незнакомец и сделал шаг навстречу Любе.

— Не подходи! — она хотела крикнуть, но крик не поучился, а вышел какой-то сдавленный хрип. Незнакомец замер.

— Да ты чего, геверет ? Смотри, — он задрал рубашку, — взрывчатку видишь? Нет же ничего! Люба увидела плоский, волосатый живот. — Нет у меня ничего, — похлопал он себя по нему. Где у тебя еще одно колесо? – и подойдя, к распахнутому багажнику, склонился над ним. — Как это вы говорите: за – пас – ка, — произнес по слогам и открыто улыбнулся. Домкрат у тебя есть?

— Должен быть, — ответила Люба и только теперь обратила внимание, что машина араба, а это была новая «Субару», ее заднее окно было разбито, а на сиденье валялись камни. Она не могла отвести взгляд от этих булыжников. Тем временем, парень вытащил домкрат, зафиксировал его к днищу машины и стал быстро ее поднимать.

— А почему у твоей «Субары» разбиты стекла? – не удержалась Люба от вопроса.

— Потому что эта машина не моя, — большой никелированный ключ замелькал у него в руках. Я ее украл в Беэр –Шеве.

— Ты вор? – напрямую спросила Люба.

— Вор, автоугонщик, — кивнул араб. Согласись это лучше чем террорист, — и опять она увидела его ослепительную белую улыбку.

— Да уж, пожалуй. А где ты так хорошо выучил русский?

— Вот именно выучил. В Москве. В университете имени Михаила Васильевича Ломоносова, — араб сноровисто надевал запаску на выступающие болты. — Было это давно, до распада СССР, когда я учился, но не доучился на филолога. Он поднял глаза на ее изумленное лицо. — Ты мне не веришь? — и вдруг, распрямляясь от колеса начал читать.

Мы учили слова отборные,
Про общественные уборные
Про сортиры, что будут блистать,
Потому что все злато мира
На отделку пойдет сортира,
На его красоту и стать.

Слушая стихи, Люба была в не меньшем шоке, чем совсем недавно, когда поняла что перед ней – араб. Странно было слышать строки советского еврейского поэта из уст этого палестинца.

— Это Борис Слуцкий, — просветил ее недавний студент филологии. Причем «Борис» произнес с ударением на «о», как говорят израильтяне. — Иудей, между прочим.

— А ты иудеев не любишь? – страх уже отпустил Любу.

— Я люблю забирать у них машины, — снова улыбнулся он. А еще люблю красивые стихотворения. Не важно кем они написаны, — стоял перед ней и тряпкой вытирал руки.

Люба протянула ему сто шекелей.

— Спасибо тебе. Теперь я успею в Бен –Гурион.

— А откуда ты едешь?

— Я недавно получила работу в школе молодого городка Ерухам. Там и живу. Работаю учительницей.

— Спрячь деньги, учительница — сказал араб. Я обижусь. У меня в Москве была девушка. Она со мной училась. Ее звали Джамиля. Она приехала из Махачкалы. Она похожа на тебя – такая же красивая. Дай мне свой телефон.

— Давай я лучше запишу твой, — сказал Люба.

— Меня зовут Наджиб, — хлопнув крышкой багажника, сказал араб.

И он продиктовал красивой девушке свой номер. Люба набрала его на пелефоне. Они стояли, друг перед другом, в некоторой растерянности пока не услышали, как ночную тишину пронзили завывающие, резкие сирены полицейской машины. Наджиб встрепенулся и прыгнул в украденный автомобиль.

— Ты позвонишь мне или это просто так? — завел он «Субару».

— Позвоню. Обязательно позвоню, господин вор, — взмахнула рукой Люба. Счастливого тебе пути! — пожелала она ему. Вдруг он сказал:

— Сейчас худна. Но я рад был тебе помочь не только из-за этого. Ты мне нравишься, ты красивая. Мы должны помогать друг другу!

Наджиб подмигнул ей, и машина сорвалась с места.

… Люба медленно ехала, успевая читать указатели. Впереди был Ашкелон. До самолета Алика оставалось все меньше и меньше времени, но грозящее опоздание неожиданно для самой себя перестало ее заботить. Где-то далеко сзади, за ее спиной ночное безмолвие снова вспороли истошные крики полицейских машин. Они то стремительно приближались, то отдалялись. «Неужели это ищут моего нового знакомого — араба Наджиба,- подумала Люба. Так интенсивно, так настойчиво, несколькими машинами… и все из-за обычного угона?». Она знала, что в случаях кражи автомобилей израильская полиция не очень активно бросается на ее поиски. Рекомендуют недавнему владельцу машины заняться оформлением страховки и все. Угоны происходят так часто, что работники полиции круглосуточно были бы вынуждены искать краденый транспорт. У них есть дела куда важнее, чем эта арабская уголовщина. «А вдруг он не только украл машину? – осенило неожиданно Любу. Потому что откуда эти булыжники в салоне? Вдруг он какой — нибудь хамасовец ! Как я об этом сразу не подумала? То есть, подумала, конечно, когда он только вышел из машины. Но потом араб вел себя вполне прилично, меняя запаску. За то короткое время, пока он возился с колесом, я почувствовала,…как бы это сказать… доверие что ли, почти симпатию.

Даже больше того! Когда он читал стихи Бориса Слуцкого, я чувствовала себя в большей безопасности, чем, скажем, где-нибудь ночью в Яффо или Рамле, где вокруг израильские арабы. Надо себе сейчас в этом признаться: в какой-то момент, когда он красиво декламировал, мне очень хотелось, чтобы я ему понравилась. Потому что, потому что… он понравился мне! В противном случае – зачем бы я брала у него телефон? Выходит, телефон мне дал террорист!?». У Любы потемнело в глазах. «Террорист мне дал телефон, чтобы у него была возможность навещать меня!?». Она крепко сжала руль, пальцы ее побелели.

Снова неожиданно где-то совсем уже рядом слух противно резанула полицейская сирена. И тут же на бешеной скорости мимо промчались, заливая дорогу голубым светом, две машины. Они пролетели на красный свет, предостерегая об опасности завыванием и беспрестанно сигналя, редкие машины.

На каком-то крупном перекрестке, перед въездом в город Люба заняла крайнюю левую полосу, дождалась зеленого светофора, и резко развернувшись, понеслась в обратном направлении. Она возвращалась домой. Затренькал пелефон, скосив глаза, увидела, как пульсирует на нем имя: «Алик, Алик». Люба покрутила ручку приемника. Передавали сводку погоды. По всей территории Израиля обещали ожидаемое всеми похолодание. Израильтяне хотели снижения температуры, жара донимала. Любе же сейчас хотелось только одного: чтобы Наджиба полиция не смогла догнать.

About Dmitry Khotckevich

Check Also

Миша ЛЕВИН | Инвалиды совести

Не стоит верить самоуверенным идиотам, видящим везде только дерьмо

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *