Вторник , Январь 23 2018
Home / Израиль / История / Холокост / Добровольный путь во мрак небытия

Добровольный путь во мрак небытия

КЛАРА

Когда я вспоминаю свое детство, передо мной встает моя бабушка Женя, которая была даром судьбы для меня и моей семьи, как, впрочем, и для нашего старого ростовского двора. Но тогда я этого не понимала…

Елена ЧАБАН, Ришон ле-Цион

На фото: Клара в молодости

Не понимала я этого и позже, когда совсем девочкой вышла замуж и еще позже, когда уже став взрослой женщиной жила с мужем и детьми в Минске.

Всегда ловила себя на том, что все в ней меня раздражает… Раздражает ее постоянная забота (навязчивая и ненужная, как мне тогда казалось), пристальный взгляд, подмечающий мою грубость и лень: “Ах, отстань от меня”, – говорила я отмахиваясь. Раздражает громкий, скорее даже зычный голос. Эту зычность бабушка приобрела, начав работать в послевоенное время проводником на железной дороге.

Подростком я стеснялась идти с ней рядом, если она была одета в железнодорожную форму, семенила где-то сзади, хотя черная шинель и берет, одетый чуть набекрень, очень шли к ее светлым волосам и правильному лицу, сохранившемуся без единой морщинки до конца ее жизни. Я никогда не думала об ее ощущениях и мысли её меня не интересовали. Крупные черты лица идеальной формы, яркие голубые глаза и всегда гладко зачесанные назад волосы, собранные в тяжелый узел придавали ее высокой и статной фигуре гордый, независимый вид.

Бабушка была красива всегда и всегда командовала. Командовала мамой, командовала мною. Командовала громко и уверенно, как только входила в вагон после завершения посадки и пассажиры, поначалу толпившиеся в проходе с чемоданами, тюками, детьми и криками – затихали и быстро распределялись по своим купе.


Из ее поездок продукты привозились ведрами. И все мерилось на ведра. И нужно было вставать в 5 часов утра и бежать к прибытию поезда папе, а позже мне или моему мужу “встречать бабушку”. “Встречать бабушку “- эти два слова были у нас на устах на протяжении многих лет. Уже с вечера они звучали в различных интонациях и вариантах. Никому не хотелось тащиться перед работой на вокзал, пробираться сквозь потоки прибывших людей пахнувших поездом и фруктами, влезать в трамвай, набитый теми же людьми, протискиваться с ведрами, полными вишни, клубники, абрикосов, купленных “по дешевке”. И поэтому часто не получалось встретить… То проспали, а то и заболели. А ведра все равно тащились домой, но уже ее руками и на ее уже не очень стойких ногах.

Утром вся кухня была заставлена этим добром, которое мне всегда мешало, и которое я почти не ела.

Бабушка была старшим ребенком, старшей сестрой и всегда главной кормилицей и добытчицей. И все взваливала на свои плечи. О себе она думала меньше всего. А ее дворовые подружки уже давно не работающие, а некоторые не работавшие и вовсе никогда, завидовали тому, то она такая здоровая и сильная. Жаловаться на здоровье бабушка не умела. И умерла раньше всех. И все бабуськи, которым она возила фрукты на варенье и компоты сидели на поминках за ее круглым столом, стоявшим под люстрой с пятью плафонами, которой она так гордилась.

Можно представить себе эту высокую статную женщину, идущую на базар со мной пятилетней, такой же светловолосой, с двумя толстыми косичками в зеленом клетчатом платьице. Мы заходили в молочный павильон рынка. Под высоким сводчатым потолком стояло множество длинных прилавков сплошь уставленных мисками с творогом, банками с густой сметаной, граненными стаканами и стаканчиками с кислым молоком, покрытым коричневой запеченной корочкой.

Тетки в белоснежных фартуках, надетых на толстые телогрейки и потому казавшиеся все на одно лицо, зазывали отведать каждая свое, крича, что это лучшее, что есть на рынке. И, если я, после долгих уговоров, соглашалась съесть стаканчик кислого молока, это считалось большим событием, о чем бабушка рассказывала дома маме со всеми подробностями.

Потом мы шли с ней дальше по этому павильону и, повернув за угол, как бы внезапно натыкались на одноногого инвалида. Он стоял на деревянном протезе в сером помятом пиджаке, из-под которого кусками выглядывала бахрома черной подкладки… Неопрятными заскорузлыми руками он держал большой лоток, то ли висевший на шее, то ли стоявший на полу. На лотке аккуратными рядами лежали бумажные пакетики с ванилью и черным перцем. Ванилью пахло издалека…

И тут происходило непонятное… Бабушка твердым шагом, не выпуская моей руки, направлялась прямо к нему. Я не помню ни его выражения лица, ни слов, которые он, возможно говорил…

Лоток переворачивался, все пакетики летели на пол, разлетаясь на холодном каменном полу. Плюнув ему прямо в лицо громко и смачно, с гордо поднятой головой не выпуская моей руки, она шла дальше. Это проделывалось спокойно и всегда одинаково. Сценарий не менялся никогда…

Потом уже, несколько лет спустя, услышав, как тихо было сказано бабушкой, что Петька сдох, я связывала услышанное с дядькой на базаре, но особо не задумывалась. Прозрела я много позже. И только сейчас события этой трагедии выстроились передо мной по порядку.

Бабушка Женя, как я уже говорила, была старшей сестрой. Она довольно поздно вышла замуж, родила мою маму и выгнала вон моего деда, Адольфа за то, что “шлялся по бабам”.

Младшая сестра Клара внешне была очень на нее похожа, но почему-то не обладала той же статью и красотой. И характер был другой. Тихая, мягкая, очень уравновешенная, она не выплескивала наружу эмоций, носила все в себе. Замуж вышла рано, Любила своего Петеньку очень. Он был большой и сильный с возвышенной музыкальной душой. На скрипке играл замечательно… Жили они в роскошной квартире с огромной гостиной в центре которой, как большой черный корабль стоял рояль. Клара всегда ждала Петеньку дома. Она нигде не работала, воспитывала сына, которого обожала моя бабушка. Его и назвали в ее честь, и похож он был на нее очень. Просто, как две капли воды. Он должен был стать музыкантом. Как его папа.

Петя любил обедать дома. Он появлялся в двери, шумно ее распахивая, сбрасывал пальто, бросал на него скрипку и весь такой блестящий, подтянутый, любящий, еще не отошедший от музыки, аплодисментов и восторженных криков, протягивая к Кларе руки говорил: “Ну, здравствуй, здравствуй родная… а где наши ручки…”, и целовал каждый пальчик. Руки были красивы. Нежные и изящные, как и сама Клара, излучающая покой и чистоту. И все вокруг нее было белоснежное, крахмально – хрустящее, искрящееся и переливающееся. Она садилась с мужем за стол, накрытый по всем правилам этикета. К этому она была приучена с детства. Клара сидела, смотрела на Петеньку и любовалась им. Все то он делает красиво, со вкусом и в тоже время по-мужски… Иногда она выходила с ним в театр, ресторан или просто погулять по Садовой в те редкие вечера, когда он был свободен от гастролей и концертов. Но это было не часто… Впрочем, ей было хорошо дома.

И стоя в этой огромной гостиной возле узкого, вытянутого вверх, закругленного окна, где находился только черный рояль и большой обеденный круглый стол, покрытый вишневой бархатной скатертью с высокой хрустальной вазой посередине, она всегда ждала его и видела сверху, как он входит в подъезд в длинном черном пальто нараспашку такой высокий, подтянутый и блестящий…

Шел 1941 год.

В тот вечер Петя пришел, как обычно и, поцеловав “наши ручки”, сел за сервированный стол… – Ты знаешь, у меня новый концертмейстер, – сказал он, поставив фужер, и аккуратно промокая губы белоснежной салфеткой.

Она прекрасный музыкант и я планирую поэтому перекроить свою программу. Это будет замечательно, – сказал он, вставая из-за стола и целуя Кларе руку.

— Все было, как всегда очень вкусно, дорогая!

С этого вечера он приходил домой еще более возбужденным и любящим… Но что-то ей мешало. Что именно, она не понимала, а анализировать, копаться в себе, а тем более нервировать Петеньку, она не могла и не хотела.

И все-таки он сказал ей это. Он объяснил все очень честно. Ему так хотелось, что бы Клара поняла его. Ведь музыканты устроены не так, как все, у них очень тонкая душевная конституция. А Кларочку он по-прежнему любит, обожает ее ручки и не представляет себе жизни без них. А та женщина… она всего лишь коллега и они не могут жить отдельно друг от друга… работа, общие замыслы, родство музыкальных душ – это так сближает.

Да и рояль у нас чудесный, а ей надо много, очень много играть. У нас столько места, ведь Женька все равно пока в Риге в консерватории…

Ну как же можно было отказать, сказать “нет”, крикнуть не хочу никакой музыкальной души рядом с тобой!.. Нет, так было сделать невозможно, его взгляд бы потух, и она не смогла бы видеть это. Ей было бы холодно и тоскливо.

Коллега переехала на другой же день.

Боже! Да ведь она ужасна… И кого мне напоминает ее внешность. Клара силилась вспомнить… но не получалось. Довольно высокая, худая, как палка, слегка сгорбившись, эта женщина не вынимала изо рта сигарету. А волосы какие-то бурые, прямые, острижены коротко. И одна прядь падает на глаз. Трудно было представить себе, что где-то внутри находится музыкальная душа, которая к тому же сродни души Петеньки. И тем не менее коллега играла. Играла талантливо, напористо и вдохновенно. Но на лице ничего не отражалось. И сигарета была в зубах, и глаз, на который падала бурая прядь, прищурен. Потом они уходили в свою комнату, разговаривали очень долго. А Клара шла к себе, ложилась и долго смотрела в потолок – так и засыпала. А утром все вместе пили чай, как ни в чем не бывало.

И потянулись дни похожие один на другой. Невозможно представить себе душевные муки этой загадочной и тихой женщины. Она не была дурой, она не была примитивной, она просто любила его… любила и все.

Когда немцы заняли Ростов, особо ничего не изменилось в ее жизни. Так же приходили они вдвоем, что-то горячо обсуждая, ужинали, уходили в свою комнату…

На Клару их взгляды попадали все реже и реже. Да и не нужны ей были их взгляды. Она была уверенна, скоро закончится война, пройдет его увлечение и все пойдет по-прежнему. Стало рано темнеть. Петя приходил домой хмурый, о чем-то подолгу упорно думал, но встречаясь с ней взглядом, старался смотреть тепло и дружелюбно. Клара всегда молчала и выглядела такой спокойной и уравновешенной, что ему казалось – ничего особенного и не произошло. Во всяком случае, он честен перед ней. И не то что бы она мешала ему, нет… просто было какое-то беспокойство, исходившее от нее. Все же было. И все чаще он ловил себя на мысли о том, что без нее было бы спокойнее. Ну, не так напряженно, что ли! А что же такого, в конце концов, если Кларочка поживет в еврейском гетто. Временно, конечно. Ведь есть приказ немецкого командования – всем евреям явиться туда в обязательном порядке. И то что она до сих пор живет с ними, это его, Петина заслуга. Не побежал же он докладывать в немецкую комендатуру о том, что Клара еврейка. Нет! Он всегда был порядочен и честен перед другими, а главное перед самим собой. Иначе он бы перестал уважать себя.

Клару не пришлось долго уговаривать. Она сразу все поняла… И действительно, почему бы ей не пожить в другом месте, где нет этой особы с ее музыкальной душой и бурой прядью, падающей на прищуренный глаз. А он, Петенька, без меня долго не сможет – ведь он так привык к семейному теплу, уюту, красиво накрытому столу… Все станет на свои места, как только ее, Клары, здесь не будет. И когда все кончится, кончится и эта ужасная жизнь в полузабытье.

Он подал ей пальто, подхватил чемоданчик. Для чего много вещей набирать, тем более платья, эти вечерние платья, которые она носила в свои редкие выходы, там вряд ли пригодятся. Да и золотой браслет, который делала на заказ Женя к их свадьбе, там тоже ни к чему. Пусть так и лежит в этой шкатулке за бельем. Он вел ее под руку по почти пустынным улицам Ростова. В другой – держал изящный кожаный чемоданчик. Все было, как раньше, на вечерней прогулке… Петя всегда был очень галантным.

Так они дошли до немецкой комендатуры.

Оттуда она не вернулась никогда…

About Dmitry Khotckevich

Check Also

Бараки нацистского ада

Ворота из красного кирпича с башней посередине и уходящее вдаль полотно железной дороги. Дороги из жизни …

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *