Четверг , 2 декабря 2021

Вернувшиеся из каунасского ада

ПОБЕДИВШИЕ СМЕРТЬ

От главреда журнала “Исрагео” Владимира Плетинского:

одной из важных страниц своей жизни считаю знакомство и сотрудничество с Тамарой Ростовской (в девичестве Лазерсон), которую еще называют “литовской Анной Франк” – с амстердамской узницей Тамару роднит то, что обе вели дневники, ставшие свидетельствами того, что никогда не должно повториться. О Тамаре я помню всегда, но сегодня, когда мы не только вспоминаем жертв Холокоста, но и чествуем героев, я хочу предложить вашему вниманию то, что написали она и ее брат Виктор

1946 г. Виктор и Тамара Лазерсоны. Вильнюс. Эта фотография довольно знаменита: она опубликована в книге Вашингтонского музея Холокоста, на сайте Иерусалимского дома им. Я.Корчака, хранится и в музее девятого форта. Снял брата и сестру уличный фотограф совершенно случайно

“Я ПРИЗЫВАЮ ВАС: НИ КРИКА И НИ СТОНА”

28 октября 1941 года состоялась “Большая акция” в Каунасском гетто. За один этот день было уничтожено 10 тысяч узников. Предлагаем вашему вниманию очерк, написанный по следам этого кошмарного события одним из узников гетто – 15-летним подростком, так рано узнавшим цену смерти и ненависти

Виктор ЛАЗЕРСОН

28 ОКТЯБРЯ

Длинная зимняя ночь прошла спокойно. Резкий звонок будильника разрушил тишину и вернул нас к действительности. Я открыл глаза и тотчас же вспомнил, что настает день, который внесет изменения в нашу жизнь. На всякий случай натянул на себя побольше белья, носков и встал. Вскоре встали отец, мать и сестра.

Брат наш погиб в VI форте еще летом, и семья наша уменьшилась. Резкий свет электричества высветил бледные лица, разбросанные по комнате вещи. Говорили шепотом, будто боялись спугнуть тишину.

Я вышел на улицу. Догорала холодная звездная ночь. Где-то недалеко уже слышались гулкие шаги по земле, охваченной первыми заморозками. В домиках зажигался свет, скрипели колодезные цепи. Гетто просыпалось. Мне вспомнилось, как я вставал когда-то в школу, с каким настроением – скорее к ребятам, спортивным состязаниям, к прерванным, будто вчера, разговорам. И еще почему-то вспомнились бутерброды с брусничным вареньем, которые мама давала мне с собой в школу.

От этих воспоминаний меня начало знобить. Я поскорее вернулся в комнату. Втихомолку поели, а то, что осталось, рассовали по карманам. Мы с сестрой вели дневники с первых дней существования гетто и теперь припрятали их.

Я открыл сарай и подвал – так было приказано накануне. Не хотелось ни о чем думать, но желание поскорее узнать, что же с нами будет, не давало покоя. Пусть это любопытство: оно все же лучше, чем страх, это предохранитель, привилегия незрелого моего возраста.

Вот уже позади темные окна нашего домика, и мы шагаем в неизвестность. Мы шли, взявшись с сестрой за руки, старались развлечь друг друга. В темноте различали фигуры сгорбленных от холода людей, идущих в том же направлении, к площади Демократу. Тоненькая пленка льда трещала под ногами. Красными полосками занималась заря. Людей на улице становилось больше, чаще мигал свет карманных фонариков, слышались голоса. Женщины окликали проходящих, искали мужей, не вернувшихся с ночных работ в городе. Слышался тихий плач.

Мы еще крепче взялись за руки, подобрались, насторожились. Вскоре мы уже влились в скорбный поток. Мороз хватал за уши и за нос. Темнота сменилась туманом, который был заполнен черными тенями. Мы приближались к площади.

Возможно, среди нас были люди, которые догадывались, что будет дальше. Хорошего, собственно, никто не ждал, давно его не видели, этого хорошего, с самого июня 1941 года. Но большинство старались успокоить себя, что, мол, ничего страшного не произойдет. Внутренняя дрожь, видимо, била многих, но я не видел, чтобы хоть один повернул обратно в гетто в поисках тайного убежища.

Когда я теперь вновь переживаю эти минуты, становится не по себе от того, что люди так послушно шли навстречу своей гибели. Никто не кричал, не бросался, как я себе это представлял из прочитанных книг. Никто не ждал хорошего, но вместе с тем в каждом жила искра надежды и она почему-то направляла нас не назад, а вперед, опасности навстречу.

Вот и пустырь или площадь, открытая всем ветрам. С одной стороны – граница гетто, с другой – блок и река. Недолгое замешательство – куда пристроиться? Затем разобрали таблички с наименованиями городских бригад и местных служб. Это подобие “организации” подействовало успокаивающе: если нас созвали сюда, чтобы убить, то зачем еще это построение по бригадам: не все ли им равно, этим палачам, в какой колонне покончить с нами?

Кругом был слышен глухой шум, притопывание замерзших ног. Туман рассеивался. За спиной людей с табличками строились обитатели гетто со своими семьями. Самая большая группа собралась у таблички с названием “аэродром”. Это была фирма, как-никак обещающая жизнь. Так тогда казалось многим из нас.

Люди были одеты во все лучшее, что у них оставалось, никто не знал, вернемся ли “домой”, да и дом-то остался открытым – “бери что хочешь”. В карманах у каждого было все самое ценное, что удалось еще сохранить после многочисленных обысков, облав, которые не прекращались с самых первых дней прихода фашистов. Женщины держали на руках малышей; их плач сводил нас с ума. Совсем дряхлые старики сидели на замерзшей земле, умоляя близких оставить их. Больных доставляли прямо на носилках и оставляли на краю площади у кустов.

Наши застывшие, заиндевелые лица выражали крайнее напряжение и тревогу. Глаза смотрели, угадывая, с какой стороны появится тот, в чьей власти наша дальнейшая судьба. О чем думали в этот миг люди на площади? Обдумывали свою прошедшую жизнь, молились, хладнокровно ждали своего часа? Мы пристроились к колонне “медицинский персонал гетто”, на самом краю площади, ближе к гетто. Все четверо, мы стояли во втором ряду. Сильно озябли, несмотря на то, что были тепло одеты.

Вдруг со стороны блока показались зеленые мундиры частей “самообороны” – добровольного литовского националистического формирования. Солдаты шли гуськом, приближаясь к нам. В голове мелькнула шутливая мысль: “Представление начинается”. Солдаты зарядили винтовки и выстроились полукругом против колонн. Интервал между ними был очень небольшой. Мне стало не по себе.

Все кругом смолкло. Из-за блока выехал легковой автомобиль. Двое в форме СС в сопровождении штатского с большой собакой вылезли из машины. У меня опять отлегло от сердца. Подумаешь, их всего-то несколько. Не удостаивая нас взглядом, они прошли к оцеплению. Собака, с плеткой в зубах, бежала впереди. Когда она выбросила плетку, стоявший поблизости солдат, чуть не кланяясь, поднял плетку и протянул ее псу. Это отвлекло меня, даже чуть рассмешило. Еврейские полицейские стояли в строю недалеко от нас. Фашисты приблизились. Мужчины сдернули шапки. Местные полицейские вдруг снялись с места и побежали друг за другом, описывая круги, как на гимнастических занятиях. Но было уже не до смеха. Начальство подходило к первой колонне, и мы вытянули шеи в ту сторону. По рядам прошелестел шепот, и все смолкло. На сером небе проглянуло солнце. Все мы остались стоять в жутком безмолвии… Вижу: немцы о чем-то спрашивают стоящих впереди. Взмах руки, и вся колонна идет влево, сопровождаемая солдатами. Еще взмах, разрубающий ряды. Рука поднимается, указывая то одну, то другую сторону. В правую все больше, как мне казалось, попадают дети и люди постарше. Стало ясно, что происходит отбор. В голову лезет мысль: так, пожалуй, могут меня отделить от родителей. Гулко стучит сердце, чувствует недоброе. А отбор все идет. Людей гонят то влево, то вправо. Предполагают ли они, что взмах руки – это их смертный приговор? Фашисты задают некоторым вопросы о специальности, о месте работы. Те отвечают торопливо, показывают какие-то бумаги. И вот немцы уже около нас. Тот, что в форме, мельком поглядывает на дощечку и отрывисто по-немецки спрашивает у отца: “Ты, кто, еврей?” “Врач”, – отвечает отец, не шевелясь. Удостоверившись, что это колонна медиков, немец показывает рукой, и мы бежим влево. Там мы выстраиваемся в прежнем порядке по четыре, пристраиваясь к уже направленным сюда группам. Охраняет нас только еврейская полиция.

Голос из первых рядов вещает, что мы на “хорошей стороне”. Я узнаю обладателя этого голоса – хирурга Вениамина Захарина, часто бывавшего в нашем доме до войны. Его слова медленно проникают в сознание. Барабаном бьют в голову слова “мы спаслись”. Мы долго стоим так, как нас поставили, боимся даже повернуться в ту сторону, где продолжается “игра”. Когда все же поворачиваюсь, вижу, что люди по-прежнему растекаются по разным сторонам. За рекой, на холме чернеет группа людей, наблюдающих с воли за тем, что у нас происходит.

Наши ряды начинают распадаться; чертовски холодно, и я топчусь, стараюсь согреться. Глазами ищу знакомых. Вот соседские ребята, и мы тихо начинаем обсуждать только что пережитое.

Хочется домой, хочется согреться, напяленные на меня одежонки давят. От длительного стояния ломит кости. Получено разрешение завезти коляски с детьми под крышу самого ближнего дома. Первый проблеск чего-то человеческого. Солнце осветило площадь – муравейник. Только вместо муравьев в разных направлениях быстро передвигаются люди. Я подумал, что незачем дольше хранить еду и быстро проглотил весь свой запас. Наши ряды пополнялись. Многие, еще отчетливо не сознавая, что произошло, плакали потому, что оказались разделенными со своими близкими. Те немногие, которые уже трезво оценили происшедшее, поделились с другими, и ужасная весть электрическим током ударила по нашим рядам. Мы ощутили свою безопасность и обратили взгляды туда, к улице Панерю, куда подходили все новые колонны и выстраивались рядами. Если они, на той стороне, думают, что они спаслись, значит, нам конец. Я стараюсь на расстоянии определить, какое там настроение. Собственно, вскоре все и так должно проясниться, зачем еще ломать над этим голову? Каждый час, каждая минута были решающими для многих. Все больше мрачнели лица людей, пополнявших наши ряды.

Черный квадрат еще сортируемых на площади людей менял свои очертания. Масса людей напоминала мне глыбу, от которой все время откалываются и куда-то исчезают большие куски. Иногда я замечал взвивавшуюся над головами плетку, приклад винтовки. Доносился крик. Я заметил, как к нашим рядам прибилась женщина с двумя детьми на руках. Видимо, она удачно перебежала и теперь кротко улыбалась спасенному сокровищу. Шел разговор о том, что полиция гетто старается помочь людям попасть на хорошую сторону. Не слишком ли много людей окажется на “хорошей стороне” и не возьмутся ли за нас вторично? Господи, какие это жуткие мысли! В какое ничтожество можно превратиться в часы таких испытаний, когда ты молод, неопытен и не знаешь жизни. Пусть все это только скорее кончится…

Я гоню из головы нехорошие мысли… Кружу между рядами. Уже совсем осмелел. Встречаю знакомую девушку. Оглядываем друг друга и глупо улыбаемся. Мы выглядим, как эскимосы. Рядом с нами люди группируются в кружки, высматривают знакомых, ищут родных. Отовсюду доносятся плач, причитания, женщины заламывают руки. Рассказывают о том, как из рук матери вырвали ребенка, как старого отца отделили от сыновей… Я прислушиваюсь. Соболезнование, сочувствие, какое-то глухое: душа не вмещает этих тысяч трагедий, слитых в одну.

День проходит. Склоны Нериса уже в тени. Что нас ждет? Пойдем ли по домам или нам предстоит еще что-то ужасное и это лишь передышка? Но кому какое дело до того, что мне хочется поскорее к себе в комнату, подальше от этого кошмара. Люди, отделенные от нас пространством площади, ведь хотят того же. Как-то автоматически мы начинаем смещаться ближе к массиву гетто. Трудно устоять на ногах, все тело налито свинцом. Положить бы сейчас голову на подушку и забыться сном, чтобы стереть из памяти этот страшный день – все, что сегодня видели мои глаза.

Площадь становится все более пустой. Солнце дарит последний луч, какой-то короткий, будто стыдливый, что приходится освещать этот ужас. Вдруг все мы поворачиваемся в одну сторону: эсэсовцы конвоируют двух женщин и двух мужчин, не похожих на евреев, без звезд Давида на одежде. Эти четверо “под шумок” пробрались в гетто и выносили оставленные в домах вещи. Хотели попировать во время чумы. Наша ненависть моментально переключается на них, будто эти мародеры, которые идут, опустив головы, виноваты во всей сегодняшней нашей трагедии. Их увозит зеленая полицейская машина.

С реки тянет прохладой. Я уже в головных рядах тех, что вот-вот соприкоснутся с домами гетто. Сделать это мешают цепи еврейских полицейских. Но вот эта цепь поддается, и мы бегом, как выпущенные из клетки звери, устремляемся к своим домам. Дверь нашей квартиры открыта. Навстречу мчится из комнаты большой черный кот. В комнатах все перевернуто. Бегу встретить родителей. Заходим все в комнату, садимся и молчим. Холодная постель успокаивает звенящее тело. Сон наступает сразу же.

Всю ночь плачет гетто. Участь десяти тысяч человек становится известной много месяцев спустя, но мы распрощались с ними сегодня. За окном опять холодная октябрьская ночь. Тихо стонет ветер в такт материнским рыданиям…

ДНЮ 28 ОКТЯБРЯ

Кровавый день, иди к концу скорее,
И прячь закат, багровый от крови:
Фашисты убивают тут евреев,
Опять погромов время обновив.
Я призываю вас: ни крика и ни стона.
Веками истязали наш народ,
И фюрер – не страшнее фараонов,
Но час расплаты все равно придет.
20 сентября 1942 года. Каунасское гетто

КАУНАССКИЙ КОШМАР

Тамара РОСТОВСКАЯ, Хайфа

Этот очерк написал мой брат – 15-летний подросток Виктор Лазерсон в Каунасском гетто

Передо мной 15 пожелтевших листочков, исписанных крупным, угловатым почерком. Бумага плотная, текст двусторонний, написанный химическим карандашом по-литовски. Он хорошо сохранился и легко читается.

28 октября 1941 года Витя пережил в гетто Большую акцию, когда были вырваны из жизни и уничтожены 10 тысяч узников.

Впечатлительный и наблюдательный мальчик только через год нашел в себе силы написать об этом. Его очерк и сегодня невозможно читать без волнения и слез. Я плачу каждый раз, когда перечитываю, потому что и я была там, и все эти переживания вновь всплывают перед моим взором.

Виктор родился 6 июня 1927 года в Каунасе, в семье врачей. Отец был психиатром, мать – детским врачом. В семье было трое детей. Старшего Рудольфа убили еще до образования гетто.

Витя учился в Литовской гимназии и до войны успел закончить семь классов. Потом было гетто. Нашу жизнь за колючей проволокой он описал в очерке “День в гетто”.

Во время депортации в фашистские концлагеря Виктору удалось незамеченным покинуть колонну и скрыться. Он бежал, не помня себя, подальше от этих жутких мест.

Обессилев, постучался в первую попавшуюся избу. Хозяин ни о чем не спросил, пододвинул миску с едой и сказал: “Будешь жить в лесочке вместе с моими лошадьми. Им я приношу корм, и тебе подброшу”.

Витя облегченно вздохнул. Впервые за долгие годы он повстречал Человека. Так брат дождался освобождения.

Ему было 17, когда он пошел добровольцем в Красную Армию.

Он еще успел повоевать и заработать медаль за освобождение Кенигсберга. Потом была офицерская школа. Брат прослужил в армии до 1953 года.

Получив среднее образование, Виктор работал в Вильнюсе на фармацевтической фабрике, участвовал в общественной жизни, писал стихи.

Долгие годы он был в отказе, и только в 1975 году удалось репатриироваться в Израиль. Витя с семьей поселился в Хайфе, работал в больнице “Рамбам” и был счастлив. Но коварный инсульт настиг его в 53 года.

Осталась его вдова Хая Лазерсон, две дочери и четверо внуков. Год назад родилась правнучка.

About Dmitry Khotckevich

Check Also

Семен ВИНОКУР | Будет ужасная война

Как только мы забываем, что мы один народ, – приходит война

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *