Суббота , Август 24 2019
Home / Авторское / Последний шанс

Последний шанс

Александр Гордон, Хайфа

В годы семидесятые двадцатого века в железном занавесе приоткрылась щель. Она была особой, еврейской. Только евреи могли уйти, покинуть пределы, выйти за рамки установленного социалистическим катехизисом бытия. Щель была узкой; протиснуться в неё было нелегко — царапины, раны, унижения были обязательными атрибутами процесса освобождения. Уезжавшие становились в непривычную для них позицию азартного игрока: делалась ставка в игре с властями. Можно было проиграть, попасть в отказ и испортить себе жизнь. Страх объявить о намерении уехать из «страны героев, страны мечтателей, страны учёных» был велик. «Выигравшие», получившие счастливый билет и стоявшие на пороге полной неизвестности, должны были проходить сквозь строй предотъездных шпицрутенов. Всякий «патриот» наносил им свой обязательный, требуемый системой удар. Сослуживцы, облеченные властью, считали долгом пинать ногами «павшего». Чиновники выматывали требованиями бесконечных справок. Кульминацией были собрания-экзекуции, на которых изгоя подымали на дыбу.

Я был хорошо знаком с главным героем этой истории. Был ли он героем? Был ли он действительно главным? Он, по крайней мере, дважды появлялся в моей короткой научной жизни Там, появлялся ярко, энергично, зловеще, на заре и на закате моей научной карьеры в СССР. В первый раз он предсказал мне светлое научное будущее в СССР. Во второй раз он предсказал мне ужасное научное будущее в Израиле. Каждый раз я чувствовал, что за спиной этого талантливого человека стоит тень кого-то другого, стоит сила, от которой я хотел ускользнуть. У меня нет документов о его деятельности. Добраться до них нелегко. Не все участники этой истории живы, и не все живые захотели бы подтвердить мои догадки. Правда остаётся за кадром. Её подтверждает лишь поведение описанных действующих лиц на сцене жизни. Они сошлись в стычке, порождённой старой враждой, в тени тяжёлого прошлого и настоящего.

Каждый участник этих событий имел последний шанс оправдаться за то, что он сделал или не сделал.

— Ты, самый музыкальный человек, должен увидеть самую музыкальную страну, – писала ему Марион Цише, тоже бывшая аспирантка Петра Григорьевича Погребняка. Она высылала ему приглашения от Лейпцигского университета, и он пробивал поездку. А в это время Пётр Григорьевич добивался его назначения заведующим новым отделом. И это несмотря на собственные неприятности: кто-то вытащил на свет историю тридцатилетней давности и пытался помешать его избранию в академики. На самом же деле, как рассказывал Погребняк Олегу, он не эвакуировался с институтом из-за тяжёлой болезни матери. Он остался и, чтобы выжить, лудил чайники в здании института, который немцы превратили в посудную артель.

Именно во время оформления поездки в ГДР арестовали его приятеля, украинского диссидента Белоконя. В течение нескольких дней Олег взволнованно переговаривался по телефону эзоповским языком с их общим другом Костей Зубко. Они бегали друг к другу домой и на работу. Искали выход. Оформление же выездного дела шло медленно и трудно. Как и в продвижении на завотделом, тормозило то, что он не был членом партии.

Спустя неделю после ареста Белоконя Костя и ещё один знакомый без предупреждения пришли к Олегу домой. Только тогда, когда Костя произнёс фамилию Белоконя и протянул лист бумаги, до Олега стал доходить ужас происходящего. Он увидел длинный список фамилий, в котором нашёл и свою. Олег понял, что его поездке в Германию конец, что отдел он не получит и докторскую не защитит…

Выслушав рассказ Олега, Пётр Григорьевич сказал:
— Не знаю, помогли ли вы парню, Олег, но вы очень помешали себе. Я понимаю вас, Олег. Я восхищаюсь вами. Я бы не смог. Но теперь надо спасать вас. Не вы один откажетесь на собраниях. Откажутся все, кроме двух-трёх, для науки и так потерянных. Но вы должны отказаться ещё в одном месте. Ваш протест слышал весь мир. Ваш отказ услышат немногие. Другой мог бы упрямиться, но вы нужны науке. Не бойтесь угрызений совести и нескольких фанатиков. Когда стоишь перед дулом пистолета, не выбираешь. А клеветать на вас и завидовать вам будут всё равно и всегда. Мне и не такое пришлось перенести.

Олег знал, что это правда. Его бывший руководитель очень пострадал после войны: его считали коллаборационистом.

Не отказались четверо, среди них Костя и знакомый, приносивший письмо. На защиту докторской Олега Костя не пришёл. Это было неприятно, но в Лейпциге, слушая «Страсти по Матфею» в церкви святого Томаса, где играл Бах, и сидя рядом с Марион, он уже не думал о неприятностях. А по возвращении его всё-таки назначили завотделом, несмотря на сопротивление деятелей из парткома.

И вот сегодня, спустя четыре года, когда Олег возвратился с центрального телеграфа после разговора с Лейпцигом – Марион сообщала о своём скором приезде – раздался телефонный звонок.
— Олег, это Константин. Здравствуй! Завтра на вашем учёном свете будут распинать Гришу Лейбовича за отъезд в Израиль.

Олег помнил повестку: «О снятии степени кандидата физико-математических наук с Г. М. Лейбовича за антиобщественный и антипатриотический поступок».

— Как ты относишься к этому, Олег, и что ты скажешь завтра?

Олега раздражало это неприкрытое давление и то, что всё это Костя болтал по телефону, понимая, что могут прослушать.

— Я отношусь к этому отрицательно и не скажу завтра ни слова.
— Не понимаю, к чему ты относишься отрицательно?
— Ко лжи Лейбовича. Он не едет в Израиль.
— Что ты мелешь, Олег?
— Лейбович едет в Америку, Костя. Теперь бывает и так.

В трубке наступило молчание. «Уел я деятелей национального возрождения» — подумал Олег.

— Ты давно не звонил, Костя.
— Я не люблю загадочных карьер, Олег.
— У загадки есть разгадка.
— Её-то я и боюсь.
— Так почему ты позвонил?
— Я хотел дать тебе шанс, Олег.

Олег отошёл от телефона, достал из шкафа скрипку. Завтра после учёного совета репетиция оркестра Академии наук. Надо подготовиться. Он натёр канифолью смычок, подтянул струны, положил скрипку на подушечку, зажатую между плечом и щекой, и прижался к ней. Но вместо программы концерта он заиграл ля-минорный концерт Вивальди, который любил с детства. Он выучил этот концерт, когда ему было двенадцать лет. Его дочке сейчас столько же. Бывшая жена не давала им видеться. Он приходил в школу и незаметно наблюдал за девочкой…

Скрипку Олег взял с собой в актовый зал, чтобы оттуда сразу же поехать на репетицию, не заходя в свой отдалённый корпус.

Народ сходился быстро, гораздо быстрее, чем на обычные заседания учёного совета или совета по защитам. Занимали все ряды, даже пустовавшие в обычные дни. На столе президиума традиционную зелёную скатерть заменили на торжественную красную. На трибуне приладили микрофон, и в двух концах сцены поставили прожекторы. Собрание, вопреки обыкновению, началось без опозданий – ровно в 15.00. Олег сел в третий ряд и стал озираться, ища Лейбовича. Того нигде не было. Он увидел в зале всех евреев института – научных работников, инженеров и рабочих производственного сектора. Научных работников было шесть, из них три доктора. Самый старший, бывший член партбюро профессор Берг, сидел в первом ряду. Олег видел перед собой его массивную шею.

В президиум сели директор, его заместители и парторг. К трибуне подошёл директор института член-корреспондент Литовченко.
— Вы все знаете повестку дня. Лейбович отказался явиться. В письме он обвиняет нас во внесудебных преследованиях.

В зале возмущённо зашумели.
— Может, кто-нибудь хочет высказаться?

Попросили прочитать личное дело Лейбовича. Родился в 1928 году…С 1941 по 1945 проживал в Ташкенте. Зал загудел. Некоторые переглядывались. Один за другим на трибуну поднимались докладчики – снять степень без колебаний!

Олег раздражался всё больше и больше. Что происходит? Почему никто не протестует? Почему не сопротивляются евреи? Как можно всё это выносить? Надо что-то сказать. Он поднял руку. Директор обрадованно кивнул:
— Пожалуйста, Олег Николаевич!

Олег положил скрипку на сидение и быстро поднялся на трибуну. Он посмотрел на публику. Не мог найти лицо, на котором было несогласие. Он видел напряжённые лица евреев, враждебность партийных деятелей, противившихся его назначению заведовать отделом, непроницаемое лицо бывшего директора академика Тронько, остренькую мордочку начальницы первого отдела. Совсем близко от сцены сидели представитель райкома партии и уполномоченный КГБ по институтам их района.

— Я несколько недопонимаю происходящее. Как может учёный совет или совет по защитам снимать степень кандидата с Лейбовича? Ведь её присуждал ВАК. Мы можем только ходатайствовать о снятии степени. Решает ВАК. Поэтому я считаю повестку дня неправильной.

Олег чувствовал, что нужно сказать что-то ещё, но не мог. Он вернулся на место, сел и обеими руками сжал футляр скрипки. В президиуме поднялся директор.

— Я как председатель учёного совета и совета по защитам считаю замечание правильным. Будем просить ВАК. Кто ещё хочет высказаться? Пожалуйста, Иван Дементьевич, вам слово.

Бывший директор института академик Тронько неторопливо поднимался на трибуну.
— Товарищи! Здесь правильно говорили о недостатках воспитательной работы в институте. Но никто не говорил, как её исправить, чтобы предотвратить подобные случаи в будущем. Речь должна идти о бдительности, о раннем выявлении отклонений от советского образа жизни в будущем. И проверка должна быть серьёзной, а не формальной, поверхностной. И это входит в обязанности нынешней администрации, партийной и профсоюзной организаций…
— Простите, Иван Дементьевич – прервал его Литовченко – Лейбович начал у нас работать, когда директором были вы, а не я.
— Возможно, и я недосмотрел. Я не безгрешен. Да и один человек не в состоянии за всеми уследить. Я не ищу виновных, Андрей Валентинович. Я говорю о предотвращении. Я говорю о будущем. Лейбович – дело прошлое. Есть другие…

Олег слушал перебранку директоров и думал, каково евреям. Почему они молчат? Если бы так били его, Олега, он бы уже взвыл, он бы уже начал драться. Почему молчит Берг? Тот самый Берг, который всегда великолепно выступал на собраниях, непринуждённо побивал своих оппонентов в спорах. Остроумный, язвительный, он был блестящим оратором и подлинным артистом. Он умел пародировать, подражать голосам, жестам, манерам других. Бывало, во время какого-то спора на собрании Берг вдруг начинал говорить голосом противника либо голосом упоминаемого человека. Это действовало поразительно. Зал взрывался смехом. Его уважали и побаивались. Но в последнее время он меньше выступал, чаще болел, реже ходил на собрания.

Помнится, во время тяжёлого институтского конфликта Олег сидел на собрании рядом с Бергом и в разгар спора тихо сказал ему:
— Соломон Маркович, ну, может быть, вы выступите? Дайте им, как следует!

Берг усмехнулся и сказал:
— Я устал выступать, Олег Николаевич. Пусть это делают другие.

Неужели он и сейчас не выступит? Неужели допустит, чтобы это делали другие?

Олег заметил, что к трибуне двинулся Пётр Григорьевич.
— Вот кто даст этому болоту. Давай, мой старый учитель!
— Я внимательно слушал выступления товарищей. Меня, однако, удивляет отсутствие реакции уважаемых членов нашего учёного совета, представителей еврейской национальности. Я так и не знаю, как они относятся к поступку Лейбовича, к его измене родине. Я был бы удовлетворён, выслушав их мнение.

Погребняк стоял на трибуне — высокий, прямой, с седой шевелюрой, ярко освещённый лампами. Его губы были гневно сжаты. Настала тишина…

Олег увидел, как покраснела шея Берга, как он выпрямился на стуле. Вдруг он встал и из первого ряда и быстро шагнул на сцену, не дожидаясь, пока Погребняк спустится в зал.

И тут произошло нечто совершенно необыкновенное, то, чего не ждал притихший зал. Берг сделал несколько пружинистых шагов по направлению к трибуне, вплотную подошёл к Погребняку, резко остановился и громким, звонким голосом произнёс по-немецки:
— Guten Tag, Herr Pogrebnjak! Es freut mich, Sie zu sehen, Herr Direktor! (Добрый день, господин Погребняк! Рад вас видеть, господин директор!) – Он продолжал по-русски:
— Здравствуйте, дорогой господин директор института физики свободной Украины! Рад вас видеть в добром здравии! Фатерланд призывает вас к труду!

Он говорил с изумительным немецким акцентом, дружески улыбаясь Погребняку. На Петра Григорьевича страшно было смотреть. Он отпрянул от Берга, испуганно закрываясь от него одной рукой, а другой хватаясь за трибуну, очевидно, чтобы не упасть. Он шатался и бормотал что-то. Прожекторы усугубляли страшную бледность его лица. А Берг продолжал:
— Вы узнали меня, господин директор. Я доктор Хоутерманс, Вернер Хоутерманс к вашим услугам!

Зал молчал. Берг продолжал. Теперь он говорил своим обычным голосом:
— Пётр Григорьевич, вы ведь узнали нашего общего знакомого, доктора Хоутерманса из Германии. Мы познакомились с ним ещё в 1939 году, когда он работал в Харькове, а потом в Киеве. Теперь это называется научным обменом. Он был отличным специалистом и талантливым организатором. Недаром его назначили генеральным директором по физике на Украине в 1941 году. Вы должны были оценить его способности – вы продолжили знакомство. Я не смог. Я позорно бежал с институтом в Уфу, виноват, в Ташкент, и отсиживался там, пока вы продвигали германо-украинскую науку. Со мной были все сотрудники, кроме вас и тех, кто на той доске. Знаете, на доске по выходе из зала налево. Ознакомьтесь, Пётр Григорьевич, — представители еврейской национальности. Только они уже не могут высказать своё мнение – они погибли в боях с соотечественниками вашего коллеги Хоутерманса…

Погребняк не заговорил, а захрипел:
— Это неправда! Я зарабатывал на хлеб!
— И на соль! Чтобы с хлебом и солью встречать нацистов!
— Ложь, я лудил чайники!
— Чайник, чайник! – насмешливо сказал Берг – И поэтому вы драпанули из Киева в свою деревню от Красной армии и сидели там, пока не пришло ваше время. Сколько времени вы преподавали в сельской школе? Три года, четыре? Учёный-подвижник, подымающий разрушенную войной советскую школу! Вот это патриотизм! Vaterland über alles! (Родина превыше всего!). На ту доску вы не попали, только на доску почёта и на эту трибуну, чтобы клеймить изменников родины!..

Помощь пришла из зала.
— Говорите по существу. Непонятно, что вы хотите сказать, товарищ Берг, — заговорил представитель райкома.
— Меня поняли, товарищ Володько. Меня хорошо поняли. Здесь никто не говорил по существу. Здесь только били по существу, по человеческому существу, и не по одному, а по многим.

Он спустился со сцены, повернулся к президиуму и сказал, обращаясь к директору:
— Отредактируйте повестку дня, Андрей Валентинович. Сформулируйте её и письмо в ВАК получше. Олег Николаевич дал хороший совет.

И он сел на место. Директор вскочил:
— Значит, принято. Будем формулировать. Решено, товарищи…

Собрание расходилось, распадалось с обычным шумом облегчения. Олег видел, как к Бергу подошёл другой еврей, профессор Мулерман, и слышал, как тот сказал:
— Вы правы, Соломон Маркович, но что вы наделали?
— Это не я наделал, а вы наделали, наделали в штаны, а правых здесь нет, Мирон.

Он быстро пошёл к выходу. Люди уходили медленно. Маленькие группки ещё долго толпились в разных концах зала и в коридоре за дверью. Но Олег не видел и не слышал беседующих. Забыв о репетиции, он сидел на своём стуле в третьем ряду. Он сидел, опустив голову и вцепившись в скрипку, а в ушах звучало: «Чайник, чайник…».. Она была особой, еврейской. Только евреи могли уйти, покинуть пределы, выйти за рамки установленного социалистическим катехизисом бытия. Щель была узкой; протиснуться в неё было нелегко — царапины, раны, унижения были обязательными атрибутами процесса освобождения. Уезжавшие становились в непривычную для них позицию азартного игрока: делалась ставка в игре с властями. Можно было проиграть, попасть в отказ и испортить себе жизнь. Страх объявить о намерении уехать из «страны героев, страны мечтателей, страны учёных» был велик. «Выигравшие», получившие счастливый билет и стоявшие на пороге полной неизвестности, должны были проходить сквозь строй предотъездных шпицрутенов. Всякий «патриот» наносил им свой обязательный, требуемый системой удар. Сослуживцы, обличенные властью, считали долгом пинать ногами «павшего». Чиновники выматывали требованиями бесконечных справок. Кульминацией были собрания-экзекуции, на которых изгоя подымали на дыбу.
Я был хорошо знаком с главным героем этой истории. Был ли он героем? Был ли он действительно главным? Он, по крайней мере, дважды появлялся в моей короткой научной жизни Там, появлялся ярко, энергично, зловеще, на заре и на закате моей научной карьеры в СССР. В первый раз он предсказал мне светлое научное будущее в СССР. Во второй раз он предсказал мне ужасное научное будущее в Израиле. Каждый раз я чувствовал, что за спиной этого талантливого человека стоит тень кого-то другого, стоит сила, от которой я хотел ускользнуть. У меня нет документов о его деятельности. Добраться до них нелегко. Не все участники этой истории живы, и не все живые захотели бы подтвердить мои догадки. Правда остаётся за кадром. Её подтверждает лишь поведение описанных действующих лиц на сцене жизни. Они сошлись в стычке, порождённой старой враждой, в тени тяжёлого прошлого и настоящего. Каждый участник этих событий имел последний шанс оправдаться за то, что он сделал или не сделал.

* * *
— Ты, самый музыкальный человек, должен увидеть самую музыкальную страну, – писала ему Марион Цише, тоже бывшая аспирантка Петра Григорьевича Погребняка. Она высылала ему приглашения от Лейпцигского университета, и он пробивал поездку. А в это время Пётр Григорьевич добивался его назначения заведующим новым отделом. И это несмотря на собственные неприятности: кто-то вытащил на свет историю тридцатилетней давности и пытался помешать его избранию в академики. На самом же деле, как рассказывал Погребняк Олегу, он не эвакуировался с институтом из-за тяжёлой болезни матери. Он остался, и чтобы выжить, лудил чайники в здании института, который немцы превратили в посудную артель.
Именно во время оформления поездки в ГДР арестовали его приятеля, украинского диссидента Белоконя. В течение нескольких дней Олег взволнованно переговаривался по телефону эзоповским языком с их общим другом Костей Зубко. Они бегали друг к другу домой и на работу. Искали выход. Оформление же выездного дела шло медленно и трудно. Как и в продвижении на завотделом, тормозило то, что он не был членом партии.
Спустя неделю после ареста Белоконя Костя и ещё один знакомый без предупреждения пришли к Олегу домой. Только тогда, когда Костя произнёс фамилию Белоконя и протянул лист бумаги, до Олега стал доходить ужас происходящего. Он увидел длинный список фамилий, в котором нашёл и свою. Олег понял, что его поездке в Германию конец, что отдел он не получит и докторскую не защитит…
Выслушав рассказ Олега, Пётр Григорьевич сказал:
— Не знаю, помогли ли вы парню Олег, но вы очень помешали себе. Я понимаю вас Олег. Я восхищаюсь вами. Я бы не смог. Но теперь надо спасать вас. Не вы один откажитесь на собраниях. Откажутся все, кроме двух-трёх, для науки и так потерянных. Но вы должны отказаться ещё в одном месте. Ваш протест слышал весь мир. Ваш отказ услышат немногие. Другой мог бы упрямиться, но вы нужны науке. Не бойтесь угрызений совести и нескольких фанатиков. Когда стоишь перед дулом пистолета, не выбираешь. А клеветать на вас и завидовать вам будут всё равно и всегда. Мне и не такое пришлось перенести.
Олег знал, что это правда. Его бывший руководитель очень пострадал после войны: его считали коллаборационистом.
Не отказались четверо, среди них Костя и знакомый, приносивший письмо. На защиту докторской Олега Костя не пришёл. Это было неприятно, но в Лейпциге, слушая «Страсти по Матфею» в церкви святого Томаса, где играл Бах, и сидя рядом с Марион, он уже не думал о неприятностях. А по возвращении его всё-таки назначили завотделом, несмотря на сопротивление деятелей из парткома.
И вот сегодня, спустя четыре года, когда Олег возвратился с центрального телеграфа после разговора с Лейпцигом – Марион сообщала о своём скором приезде – раздался телефонный звонок.
— Олег, это Константин. Здравствуй! Завтра на вашем учёном свете будут распинать Гришу Лейбовича за отъезд в Израиль. Олег помнил повестку: «О снятии степени кандидата физико-математических наук с Г. М. Лейбовича за антиобщественный и антипатриотический поступок».
— Как ты относишься к этому, Олег, и что ты скажешь завтра?
Олега раздражало это неприкрытое давление и то, что всё это Костя болтал по телефону, понимая, что могут прослушать.
— Я отношусь к этому отрицательно и не скажу завтра ни слова.
— Не понимаю, к чему ты относишься отрицательно?
— Ко лжи Лейбовича. Он не едет в Израиль.
— Что ты мелешь, Олег?
— Лейбович едет в Америку, Костя. Теперь бывает и так.
В трубке наступило молчание. «Уел я деятелей национального возрождения» — подумал Олег.
— Ты давно не звонил, Костя.
— Я не люблю загадочных карьер, Олег.
— У загадки есть разгадка.
— Её-то я и боюсь.
— Так почему ты позвонил?
— Я хотел дать тебе шанс, Олег.
Олег отошёл от телефона, достал из шкафа скрипку. Завтра после учёного совета репетиция оркестра Академии Наук. Надо подготовиться. Он натёр канифолью смычок, подтянул струны, положил скрипку на подушечку, зажатую между плечом и щекой, и прижался к ней. Но вместо программы концерта он заиграл ля-минорный концерт Вивальди, который любил с детства. Он выучил этот концерт, когда ему было двенадцать лет. Его дочке сейчас столько же. Бывшая жена не давала им видеться. Он приходил в школу и незаметно наблюдал за девочкой…
Скрипку Олег взял с собой в актовый зал, чтобы оттуда сразу же поехать на репетицию, не заходя в свой отдалённый корпус.
Народ сходился быстро, гораздо быстрее, чем на обычные заседания учёного совета или совета по защитам. Занимали все ряды, даже пустовавшие в обычные дни. На столе президиума традиционную зелёную скатерть заменили на торжественную красную. На трибуне приладили микрофон, и в двух концах сцены поставили прожекторы. Собрание, вопреки обыкновению, началось без опозданий – ровно в 15.00. Олег сел в третий ряд и стал озираться, ища Лейбовича. Того нигде не было. Он увидел в зале всех евреев института – научных работников, инженеров и рабочих производственного сектора. Научных работников было шесть, из них три доктора. Самый старший, бывший член партбюро профессор Берг, сидел в первом ряду. Олег видел перед собой его массивную шею.
В президиум сели директор, его заместители и парторг. К трибуне подошёл директор института член-корреспондент Литовченко.
— Вы все знаете повестку дня. Лейбович отказался явиться. В письме он обвиняет нас во внесудебных преследованиях – В зале возмущённо зашумели.
— Может, кто-нибудь хочет высказаться?
Попросили прочитать личное дело Лейбовича. Родился в 1928 году…С 1941 по 1945 проживал в Ташкенте. Зал загудел. Некоторые переглядывались. Один за другим на трибуну поднимались докладчики – снять степень без колебаний!
Олег раздражался всё больше и больше. Что происходит? Почему никто не протестует? Почему не сопротивляются евреи? Как можно всё это выносить? Надо что-то сказать. Он поднял руку. Директор обрадованно кивнул:
— Пожалуйста, Олег Николаевич!
Олег положил скрипку на сидение и быстро поднялся на трибуну. Он посмотрел на публику. Не мог найти лицо, на котором было несогласие. Он видел напряжённые лица евреев, враждебность партийных деятелей, противившихся его назначению заведовать отделом, непроницаемое лицо бывшего директора академика Тронько, остренькую мордочку начальницы первого отдела. Совсем близко от сцены сидели представитель райкома партии и уполномоченный КГБ по институтам их района.
— Я несколько недопонимаю происходящее. Как может учёный совет или совет по защитам снимать степень кандидата с Лейбовича? Ведь её присуждал ВАК. Мы можем только ходатайствовать о снятии степени. Решает ВАК. Поэтому я считаю повестку дня неправильной.
Олег чувствовал, что нужно сказать что-то ещё, но не мог. Он вернулся на место, сел и обеими руками сжал футляр скрипки. В президиуме поднялся директор.
— Я как председатель учёного совета и совета по защитам считаю замечание правильным. Будем просить ВАК. Кто ещё хочет высказаться? Пожалуйста, Иван Дементьевич, вам слово.
Бывший директор института академик Тронько неторопливо поднимался на трибуну.
— Товарищи! Здесь правильно говорили о недостатках воспитательной работы в институте. Но никто не говорил, как её исправить, чтобы предотвратить подобные случаи в будущем. Речь должна идти о бдительности, о раннем выявлении отклонений от советского образа жизни в будущем. И проверка должна быть серьёзной, а не формальной, поверхностной. И это входит в обязанности нынешней администрации, партийной и профсоюзной организаций…
— Простите, Иван Дементьевич – прервал его Литовченко – Лейбович начал у нас работать, когда вы были директором, а не я.
— Возможно, и я недосмотрел. Я не безгрешен. Да и один человек не в состоянии за всеми уследить. Я не ищу виновных, Андрей Валентинович. Я говорю о предотвращении. Я говорю о будущем. Лейбович – дело прошлое. Есть другие…
Олег слушал перебранку директоров и думал, каково евреям. Почему они молчат? Если бы так били его, Олега, он бы уже взвыл, он бы уже начал драться. Почему молчит Берг? Тот самый Берг, который всегда великолепно выступал на собраниях, непринуждённо побивал своих оппонентов в спорах. Остроумный, язвительный, он был блестящим оратором и подлинным артистом. Он умел пародировать, подражать голосам, жестам, манерам других. Бывало, во время какого-то спора на собрании Берг вдруг начинал говорить голосом противника либо голосом упоминаемого человека. Это действовало поразительно. Зал взрывался смехом. Его уважали и побаивались. Но в последнее время он меньше выступал, чаще болел, реже ходил на собрания. Помнится, во время тяжёлого институтского конфликта Олег сидел на собрании рядом с Бергом и в разгар спора тихо сказал ему:
— Соломон Маркович, ну, может быть, вы выступите? Дайте им, как следует!
Берг усмехнулся и сказал:
— Я устал выступать, Олег Николаевич. Пусть это делают другие.
Неужели он и сейчас не выступит? Неужели допустит, чтобы это делали другие? Олег заметил, что к трибуне двинулся Пётр Григорьевич. – Вот, кто даст этому болоту. Давай, мой старый учитель!
— Я внимательно слушал выступления товарищей. Меня, однако, удивляет отсутствие реакции уважаемых членов нашего учёного совета, представителей еврейской национальности. Я так и не знаю, как они относятся к поступку Лейбовича, к его измене родине. Я был бы удовлетворён, выслушав их мнение.
Погребняк стоял на трибуне высокий, прямой, с седой шевелюрой, ярко освещённый лампами. Его губы были гневно сжаты. Настала тишина…
Олег увидел, как покраснела шея Берга, как он выпрямился на стуле. Вдруг он встал и из первого ряда быстро шагнул на сцену, не дожидаясь, пока Погребняк спустится в зал.
И тут произошло нечто совершенно необыкновенное, то, чего не ждал притихший зал. Берг сделал несколько пружинистых шагов по направлению к трибуне, вплотную подошёл к Погребняку, резко остановился и громким, звонким голосом произнёс по-немецки:
— Guten Tag, Herr Pogrebnjak! Es freut mich, Sie zu sehen, Herr Direktor! (Добрый день, господин Погребняк! Рад вас видеть, господин директор!) – Он продолжал по-русски:
— Здравствуйте, дорогой господин директор института физики свободной Украины! Рад вас видеть в добром здравии! Фатерланд призывает вас к труду!
Он говорил с изумительным немецким акцентом, дружески улыбаясь Погребняку. На Петра Григорьевича страшно было смотреть. Он отпрянул от Берга, испуганно закрываясь от него одной рукой, а другой хватаясь за трибуну, очевидно, чтобы не упасть. Он шатался и бормотал что-то. Прожекторы усугубляли страшную бледность его лица. А Берг продолжал:
— Вы узнали меня, господин директор. Я доктор Хоутерманс, Вернер Хоутерманс к вашим услугам!
Зал молчал. Берг продолжал. Теперь он говорил своим обычным голосом:
— Пётр Григорьевич, вы ведь узнали нашего общего знакомого, доктора Хоутерманса из Германии. Мы познакомились с ним ещё в 1939 году, когда он работал в Харькове, а потом в Киеве. Теперь это называется научным обменом. Он был отличным специалистом и талантливым организатором. Недаром его назначили генеральным директором по физике на Украине в 1941 году. Вы должны были оценить его способности – вы продолжили знакомство. Я не смог. Я позорно бежал с институтом в Уфу, виноват, в Ташкент, и отсиживался там, пока вы продвигали германо-украинскую науку. Со мной были все сотрудники, кроме вас и тех, кто на той доске. Знаете, на доске по выходе из зала налево. Ознакомьтесь, Пётр Григорьевич, — представители еврейской национальности. Только они уже не могут высказать своё мнение – они погибли в боях с соотечественниками вашего коллеги Хоутерманса…
Погребняк не заговорил, а захрипел:
— Это неправда! Я зарабатывал на хлеб!
— И на соль! Чтобы с хлебом и солью встречать нацистов!
— Ложь, я лудил чайники!
— Чайник, чайник! – насмешливо сказал Берг – И поэтому вы драпанули из Киева в свою деревню от Красной армии и сидели там, пока не пришло ваше время. Сколько времени вы преподавали в сельской школе? Три года, четыре? Учёный-подвижник, подымающий разрушенную войной советскую школу! Вот это патриотизм! Vaterland über alles! (Родина превыше всего!). На ту доску вы не попали, только на доску почёта и на эту трибуну, чтобы клеймить изменников родины!…
Помощь пришла из зала.
— Говорите по существу. Непонятно, что вы хотите сказать, товарищ Берг, — заговорил представитель райкома.
— Меня поняли, товарищ Володько. Меня хорошо поняли. Здесь никто не говорил по существу. Здесь только били по существу, по человеческому существу, и не по одному, а по многим.
Он спустился со сцены, повернулся к президиуму и сказал, обращаясь к директору:
— Отредактируйте повестку дня, Андрей Валентинович. Сформулируйте её и письмо в ВАК получше. Олег Николаевич дал хороший совет. И он сел на место. Директор вскочил:
— Значит, принято. Будем формулировать. Решено, товарищи…
Собрание расходилось, распадалось с обычным шумом облегчения. Олег видел, как к Бергу подошёл другой еврей, профессор Мулерман, и слышал, как тот сказал:
— Вы правы, Соломон Маркович, но что вы наделали?
— Это не я наделал, а вы наделали, наделали в штаны, а правых здесь нет, Мирон.
Он быстро пошёл к выходу. Люди уходили медленно. Маленькие группки ещё долго толпились в разных концах зала и в коридоре за дверью. Но Олег не видел и не слышал беседующих. Забыв о репетиции, он сидел на своём стуле в третьем ряду. Он сидел, опустив голову и вцепившись в скрипку, а в ушах звучало: «Чайник, чайник…»

About Dmitry Khotckevich

Check Also

Александр ГУТИН | Израильские дети

Те, которых очень сильно любят

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *