Суббота , Август 24 2019
Home / Авторское / История длиною в жизнь

История длиною в жизнь

Амалия ФЛЁРИК-МЕЙФ

Файка любила ходить в гости к тете Циле, особенно в день ее рождения, когда собиралась вся родня. Из большой комнаты выносили часть мебели. Оставался диван, к которому придвигали раздвинутый стол, и старинный высокий деревянный буфет с зеркальной дверкой, потому что если его сдвинуть с места, развалится. Вместо стульев, из сарая приносили широкую доску, ставили ее на три табурета и покрывали старым, “солдатским” одеялом. Тетя Циля, как главнокомандующий, отдавала приказы дочке и мужу:

— Этти, слева в шкафу стоят праздничные сервизы, бери тарелки, что с голубыми цветами, их больше и они красивее. Ты посчитала сколько нас? Хорошо. Расставьте посуду, аккуратней, не побейте. Вилки, ножи в верхнем ящике. Хаим, достань с верхней полки блюда. Да, и для рыбы тоже. Нет, нести на стол не надо – когда я их заполню, отнесешь.

— Мама, можно компоту?

— Конечно Катенька, майне арцеле (сердце моё), пей на здоровье, – Циля ловко зачерпнула из большой кастрюли компот, налила в чашку и протянула пятилетней дочке. – Бокалы, бокалы не забудьте…

— Циля, Зяма приехал, – крикнул кто-то.

У Файки дрогнуло сердце. “Зяма приехал”, – музыкой отозвалось в голове. Она улыбнулась и выскочила из кухни. Зяма, единственный сын тети Цили, учился в другом городе и приезжал домой на день рождения, да на каникулы. Ах, какой парень, все девчонки на него заглядываются. Файка давно в него влюблена, но он в упор ее не видит – мала еще, да и некрасива. Поэтому девочка страдала тайно.

На этот раз Зяма приехал не один. Девушку, которую он все время держал за руку, звали Рива. Тоненькая, с короткой стрижкой черных волос, она скорее была похожа на мальчика – подростка, чем на девушку.

— Тощая какая, – шепнула Этти Файке на ухо, – ни рожи, ни кожи.

“Как у меня, – подумала Файя, – нет, наверное, я хуже, раз он выбрал ее. Да ладно, переживу”.

Тогда, в те давние годы ей было всего четырнадцать лет, и училась она в седьмом классе. Нельзя сказать, что Файка была прекрасной ученицей. Непоседливость еще никому не приносила пользы, вредила она и Файке.

— Поступай в медучилище, – сказала мама, – будешь в больнице работать. Правда, зарплата маленькая, но на уколах можно будет подработать.

Файка подумала, что мама плохого не посоветует и поступила в училище. Уже на третьем курсе она бегала делать уколы соседям, и все знали, что у Файки легкая рука.

Однажды, поздно вечером кто-то постучал. Файка удивленно посмотрела на мать: – Кто бы это?

Поздних гостей боялись.

— Кто там? – спросила с опаской.

— Простите, что напугал вас, я Иосиф, сын тети Мани из соседнего дома.

Файка открыла дверь.

— У мамы воспаление легких. Врач велел на ночь сделать компресс, а как, я не знаю. Не могли бы вы…, – он вопросительно посмотрел на девушку.

— Конечно, конечно, сейчас оденусь и пойдем.

С утра шел снег, потом выглянуло солнце. Подтаяло, а к вечеру подморозило. Стало скользко.

— Можно вас под руку взять? Поддержать, чтобы вы не упали, – предложил он.

— Можно, – подумав, ответила Файка и доверчиво оперлась на его руку.

Так они и дошли до их дома, молча.

Тетя Маня сидела в постели, опираясь на высокие подушки. При тусклом свете лампочки, лицо казалось бело-серым, щеки впалыми. В комнате пахло камфарой.

Файка открыла форточку.

— Так, – деловито сказала она, снимая пальто, – мне нужна горячая вода, большой таз, старые простыни, камфара, вата и компрессная бумага.

Иосиф засуетился. Через полчаса тетя Маня, вымытая, переодетая и закутанная в компресс, лежала, тяжело дыша парами масла.

— Не знаю, что бы я без вас делал?

— Ничего особенного, теперь сами справитесь?

Он смущенно улыбнулся.

— Ладно, помогу.

Это было лучшее время в ее жизни, время, когда душевность и доброта Иосифа заглушили страдания по Зяме, и сердце, освободившись, открылось навстречу новой жизни. Почти сразу Иосиф стал называть Файку – Фейгеле (птичка), а вскоре позвал замуж.

Свадьбу решили не делать, так и сказали маме.

— Денег нет, денег нет, а у кого они есть? – ворчала Роза. – Чтобы моя дочь выходила замуж, а я даже родную сестру не пригласила? Нет, дорогие, вы как хотите, а я стол накрою, пусть не шикарный и флудн испеку. Какая же свадьба без флудн (свадебные рулеты содержащие много меда, масла, орехов…).

И стол накрыла и флудн испекла. Всю ночь напролет старый Абрам играл на скрипке, а молодожены, почти не садясь за стол, кружились в танце.

* * *

Мишенька родился зимой. Эттин отец принес из кладовки старую Катенькину кровать, Роза перестирала и перегладила детские простыни и сохранившиеся распашонки.

Бывшая соседка тетя Маня, которую теперь Файка называла мамой, встречала внука на пороге дома. Так они зажили втроем, радуясь Мишенькиным достижениям. Вот он сказал первое слово, вот он сделал первый шаг. А вот он, как говорила баба Маня, “танцевал на музыку”.

В первый класс его повели втроем – мама, папа и бабушка. Все были при деле: малыш держал в руках букет для учительницы, Йосиф нес портфель, мама курточку, бабушка вытирала слезы.

Надежды на Мишаню возлагались большие, ведь он такой умница. Мама мечтала, чтобы он стал врачом, папа соглашался с мамой, а бабушка думала только о том, чтобы внук был здоров, а кем станет, это его дело.

Учился мальчик неплохо, с годами становился серьезней и после седьмого класса решил заканчивать десятилетку.

— Йоси, какой у нас разумный мальчик, – умилялась Фая.

— Не сглазьте, тьфу-тьфу-тьфу, – сплевывала через левое плечо баба Маня. – Пусть он будет здоров.

Летом Миша устроился на работу к Фае в больницу. Мальчик он был рослый и сильный, поэтому главврач Соломон Давыдович разрешил оформить его санитаром. Фая была довольна, пусть привыкает.

В сентябре Миша пошел в восьмой класс.

В газетах писали, что Гитлер ввел войска в Польшу. Обеспокоенные Англия и Франция тщетно пытались убедить немцев вывести войска. Третьего сентября они объявили войну Германскому рейху.

— Господи, – молилась Фая, – убереги нас от войны, ведь Польша совсем рядом. Прошу тебя, Господи, спаси и помилуй…

— Фейгеле, перестань нервничать. Война далеко. Гитлер до нас не дойдет, его утихомирят через неделю, – успокаивал ее Иосиф.

Миша стал заниматься парашютным спортом.

— Тетя Циля, – жаловалась Фая, – когда он уходит прыгать, я умираю. Даже думать боюсь, что может что-нибудь случиться.

— Правильно, думать нужно о хорошем. Мой Зяма в его годы гонял на мотоцикле. Ты же помнишь эти соревнования. Одни синяки да шишки.

Слава Богу, вырос.

Жизнь Фаи состояла из самых простых, но очень приятных пунктов: работа, небогатая переменами, и дом, который она любила. В понятие “дом” входила ее семья и семьи близких ей людей. Все, что было за этим кругом, беспокоило и пугало. Вести и слухи о войне в Польше вызывали панический страх.

— Мама, они к нам не сунутся, побоятся. Мы же мощная держава, – говорил баском повзрослевший Михаил.

Она улыбалась, а на душе “скребли кошки”.

Последний год учебы давался сыну тяжело. Хотел, чтобы в аттестате были высокие оценки.

— Задом берет…, – смеялся Иосиф.

— А тебе что, с неба все сыпалось? – зло оборвала Фая.

— Не сердись, Фейгеле. Целый год он больше спортом занимался, чем учебой, а сейчас…

— Пусть сидит, еще не поздно наверстать упущенное.

И Миша высидел, как золотое яичко, очень хороший аттестат, в котором были всего три четверки.

— Почти серебряный призер, – хохотнул Иосиф читая оценки на выпускном вечере. – Нет, ты только посмотри, Фейгеле, какой у нас парень, – у него на глаза навернулись слезы.

После торжественной части родители ушли домой, а Миша остался. Вечер только начинался.

* * *

Их разбудил сильный стук в дверь. Миша не вошел, а влетел в комнату:

— Мама, папа, война. Мне в военкомат надо. Папа, а ты будешь ждать повестку?

— Война…- эхом отозвалась Фая и вдруг кинулась на кухню, – я сейчас, сейчас завтрак соберу…

— Мама, мама, какой завтрак, меня товарищи ждут.

Она быстро завернула бутерброды в газету и сунула Мише.

— Сам поешь и ребят покормишь, – сказала она строго, и сын не осмелился перечить.

На улице у радиорупора собралась толпа. Стояла тишина, все слушали голос Москвы.

Вечером Миша пришел попрощаться. Его направляли на курсы радистов, Иосифа призвали через неделю.

Фая осталась одна в сразу опустевшей квартире. Больницу, где она работала, срочно готовили к эвакуации.

Старики колебались, стоит ли срываться с насиженных мест. Ходили слухи, что война скоро кончится, а значит ее можно переждать, и все образуется.

— Надо уезжать, уговори своих. Они тебя послушают, – сказал перед отъездом Иосиф, – немцы сильны, добром все это не кончится.

И она послушалась.

— Нет, нет и еще раз нет, кричала тетя Циля, – я никуда не поеду, никуда. Зяму забрали, если я уеду, он же не узнает, где его семья. У Ривы грудной ребенок. Фая, ты меня в могилу сведешь, перестань агитировать за отъезд, я не партийный работник, меня никто не тронет.

— Ага, можно подумать, что немцы возлюбили евреев, – сказала Роза, – мы для них, как красное для быка.

— Ах, оставь, папа рассказывал, что в Первую мировую…

— Все, не хочешь ехать, не надо, но ответь мне на один вопрос: если тебя убьют, кому нужны будут твои “хоромы”? – Фая стукнула рукой по стене. Все вместе мы не пропадем, выдержим напасти и вернемся, Б-г даст, в свой дом.

* * *

Б-ск – небольшой городок, расположенный на реке, в юго-восточной части Алтайского края, был очень зеленым. Дети быстро нашли друзей, Этти сразу направили в среднюю школу. Не хватало педагогов в младших классах. Фая устроилась на работу в столовой.

Жили рядом, почти единой семьей. Работа в столовой имела ряд преимуществ. В отличие от Этти, она не была честным партийцем, а значит могла осторожно подкармливать близких. В этой страшной тесноте и нищете Фая стала центром семейной вселенной.

Розе казалось, что живет она какой-то не своей жизнью. Она никогда не была сильной, а здесь совершенно растерялась. Всю жизнь они с мужем проработали на одном заводе. Она бухгалтером, он механиком. Первые две дочки Розы умерли в младенчестве. Сколько слез она пролила. Потом родился сын Сруэл, которого потом все звали Сашей. Она не возражала, лишь бы жил. Мальчик успешно учился в архитектурном институте, потом увлекся строительством мостов. Они с мужем очень гордились им. Файка родилась через семь лет. Девочка была полной противоположностью брату, непоседа и хохотушка. Дочка не блистала красотой, и Розе казалось, что замуж она вряд ли выйдет. Ошиблась. Файка выскочила замуж раньше красавицы Этти. Иосиф до сих пор души в ней не чает. Предсказательницы из Розы не получилось. Несколько лет назад у Саши умерла жена и внучка захотела жить с бабушкой. В эвакуацию уехала с ними, хотя в Москве жила сестра ее матери.

* * *

Фая тихо постучала в дверь:

— Мама, открой. Лиза, ты дома? – Фая постучала сильней.

Тишина испугала ее.

— Не стучи, я внизу, сейчас поднимусь, – Роза, тяжело ступая на оттекшие ноги, медленно поднималась на третий этаж.

Фая сбежала вниз и подхватила мать под руку.

— Я вам кое-что принесла.

Мать открыла дверь и села на приготовленный заранее стул.

— Сердце шалит, – Роза еле отдышалась. – Доча, папу в больницу положили, подозревают цирроз печени. Сходи, поговори с врачами.

— Мама, не плачь, я схожу, поговорю. Только не плачь. – Фая поцеловала мать. – Мама, – она положила на стол кулечек, – здесь косточки и сухарики. Сварите суп, с сухариками будет сытно. Да, в кулечке немного капусты и морковки. Все, мой перерыв кончается, побежала на работу, – Фая чмокнула мать и сбежала по лестнице.

С фронта письма приходили редко. После работы Фая забежала к тете Циле. В углу плакал старший сын Зямы – Славочка.

— Нашкодил? – спросила Фая.

— Бегал по дивану ногами, – всхлипнул Слава.

— А что, мог руками?

— Не мог, трудно, – заревел малыш.

— Просил у бабули прощение?

— Просил, сказала – полчаса отстоишь и выйдешь.

— Значит, так тому и быть. Где она?

— На кухне.

Фая прошла на кухню, где у керосинки хлопотала тетя Циля. Фая вынула сверток и положила на стол:

— Тетя Циля, здесь немного картошки и сухарики. Завтра попробую перловки принести. Сегодня мешки разгрузили. То, что рассыпалось, я в угол замела. Если удастся вынести, занесу. Как вы здесь?

— От Зямы давно писем нет, а у тебя?

— То же самое. Господи, когда эту немчуру побьют? Гореть им в аду.

Неделю не было писем. Убегая на работу, Фая заметила торчащий из ящика угол письма. Бешено заколотилось сердце. Уж очень аккуратным показался конверт. Она с опаской вынула письмо и, не глядя, сунула в сумку:

“Дома почитаю, страшно что-то”. Весь день она заставляла себя не смотреть в сторону сумки. Вот и поздний вечер. Она зашла в комнату, поправила одеяло на спящей свекрови. Отключили свет. Фая зажгла свечу и взяла конверт. Вскрыла. Запрыгали буквы.

“Ваш муж…”, – читать дальше не смогла, – “Иоси, любимый, как же так? Как теперь жить без тебя, – запричитала она, закрывая рот рукой. Как матери сказать?

Она встала, набрала в стакан воды и залпом выпила. Ноги не держали, она снова опустилась на табурет. Тишина, слышно, как в комнате тикают ходики.

— Ты что не спишь?

Фая вздрогнула и попыталась спрятать конверт. Не вышло.

— Кто? – тихо спросила мать.

Фая не смогла поднять глаза.

— Иоселе.

Свекровь пошатнулась, схватилась за сердце и упала на руки Фаи.

— Мама, мама, что с вами? Я сейчас, сейчас.

Фая схватила валерьянку и принялась капать в стакан.

— Мама, попейте, легче станет. Ну же, мама. Господи, почему она не пьет? Мама!

Фая приподняла мать и, прислонив к стене, побежала через дорогу в женское общежитие, где был телефон.

“Скорая” приехала быстро.

— Зачем вам врач? – спросил усатый мужчина.

— Маме плохо стало…

— Ей сейчас хорошо, лучше, чем нам.

— Шутник. Что с ней?

— Она умерла. Завтра придете за справкой.

Врач помог переложить женщину в комнату на простыню, расстеленную на полу. Сам сложил руки.

— Поставьте у изголовья свечи. – Взгляд упал на конверт на столе, – кто?

— Мой муж и ее сын. Я письмо утром получила, весь день открывать не хотела, чувствовала, что похоронка. Решила прочитать на ночь глядя, чтобы свекровь не видела. Бедная мама, она внезапно проснулась, как будто что-то почувствовала, конверт увидала и все поняла.

Фая заплакала.

— Материнское сердце не обманешь, – сокрушенно сказал врач и протянул Фае стаканчик с валерьянкой:

— Выпейте, выпейте. Простите, мне ехать надо. Держитесь.

Свекровь похоронили без раввина, где его сыщешь в Б-ске. Циля, на память прочитала кадиш, который помнила с детства. У изголовья сосед вбил в землю доску, где Фая написала имена свекрови и Иосифа.

— Дорогие мои, – сказала она, – надеюсь, что эти страшные времена пройдут, и я сумею поставить вам хороший памятник.

Фая вытерла слезы и положила на холмик цветы.

Со дня смерти свекрови и Иосифа Фая редко стала бывать дома. Иногда она ночевала у мамы на маленьком старом диванчике, подставив под ноги стул, иногда у Цили, где и без нее было тесно, но если Фая задерживалась, Катя приносила раскладушку и ставила ее у окна, где было свободное место. Рядом садилась Рива и, гладя ее по голове, тоскливо смотрела в окно.

— Потерпеть надо немного. Не может быть, чтобы эта проклятая война была бесконечной. Потерпеть надо, потерпеть надо….

Как ни странно, Фая успокаивалась и мгновенно засыпала.

* * *

В сорок четвертом стало полегче с продуктами. На заводе, где работала Рива, стали выдавать пайки – яичный порошок и какую-то крупу, из которой получалась прекрасная, сладкая каша коричневатого цвета. Крупу берегли для детей. Потом, Файя нашла ход, где яичный порошок продавали “из-под полы”.

Папа стал совсем плох, уже ничего не понимал и все вспоминал свою давно покойную сестру Марию. Однажды, он внимательно посмотрел на Фаю, вздохнул и радостно сказал:

— Машенька, спасибо за вишни, я так давно их не ел. Ты сделаешь мне вареники?

— Конечно, сделаю, – ответила Фая.

Он радостно улыбнулся, закрыл глаза и отвернулся к стене.

— Папа, папа…

Роза поднесла к его губам зеркало. Оно было чистое.

— Отмучился, мой дорогой.

И снова все стояли у маленького холмика и Циля читала кадишь. Положенных одиннадцати мужчин не было, но Б-г простит одиноких женщин.

Изредка заглядывал почтальон и закидывал в ящик маленький треугольник от Мишеньки. Фая читала его сама, потом маме, потом тете Циле. Раскрытым треугольник становился обычным тетрадным листом, исписанным мелким, мужским почерком повзрослевшего сына. На ночь Фая клала его около себя. Утром перечитывала и, радостная, убегала на работу. Надежда на скорую победу и возвращение сына придавали ей силы.

Январь сорок пятого был очень снежным и холодным. В доме десять градусов, кипяток не согревал. Ночью Фая накрывалась двумя одеялами, своим и Мишенькиным, и ей казалось, что сын согревает ее своим теплом. Потеплело только к концу марта. С крыш свисали большие сосульки, и люди с опаской проходили подальше от стен, чтобы такая “красавица” не свалилась на голову. У хлебного магазина старушка продавала маленькие букетики каких-то цветов. Фая остановилась, вдохнула весеннего воздуха, улыбнулась и побежала на работу. День прошел, как обычно. Вымыв последнюю кастрюлю, Фая сняла фартук, оделась и вышла на улицу.

Из почтового ящика выглядывал уголок конверта.

“От Мишеньки”, – подумала она и вошла в дом.

Только сейчас заметила, что держит в руках не треугольный конверт.

— Нет, нет, этого не может быть, – прошептала она, – нет, мой сын жив, они ошиблись, они не разглядели…”.

Конверт открылся легко. Она достала письмо, напечатанное на машинке.

“Ваш сын…”

— Нет, это не мой сын, это ошибка. Мой сын жив, жив и точка, – закричала она в пустоту комнаты и кинула письмо на стол.

“А вдруг, почтальон ошибся адресом, бывает же такое”.

Фая взяла конверт и внимательно прочитала адрес и фамилию. Ошибки не было.

“Почему конверт не пустой, я же вынула извещение”? – Фая заглянула вовнутрь и вынула исписанный, сложенный вчетверо лист, испачканный чем-то коричневым.

“Что это? – она вдруг узнала свой почерк.

Выпала записка.

“Мама Миши, это ваше письмо сыну. Он носил его в нагрудном кармане гимнастерки. Пуля попала в грудь, поэтому письмо в крови. Наверное, он умер сразу. Я не смог выбросить письмо, поэтому вложил его в конверт.

С уважением

Владимир”.

Надежда умерла.

Как всегда, после восьми потух свет. Фая вздрогнула, и вдруг ощутила себя в сыром склепе. Из углов смотрели на нее безвременно ушедшие, любимые ею люди. Она вздрогнула и выбежала из комнаты. В лицо ударил холодный ветер. Не разбирая дороги, по лужам, она бежала к дому матери, сжимая в руке конверт.

— Что с тобой? Почему без пальто? – Роза испуганно смотрела на дочь.

Фая не смогла ответить, только потрясла рукой.

— Дай конверт, я сама прочту. Сядь. Лиза, налей кипятка. Выпей, согрейся.

— Мама, можно, я с вами поживу?

— Не задавай глупых вопросов. Пей осторожно, в чашке кипяток.

* * *

В мае объявили долгожданный мир.

— Они не могли сделать это на месяц раньше? Может быть, Мишенька был бы жив, – зло бросила Файя.

В конце сорок пятого Циля получила письмо от соседки, с которой они дружили. Она вернулась в их родной город. Дом, в котором они жили, цел. В квартире жили какие-то люди, но ей сказали, что их переселят и квартиру отдадут.

— Девочки, может быть и нам пора возвращаться?

— Мама, ты же знаешь, что меня здесь ничего не держит, – сказала Файя, – поехали домой.

Развороченные улицы, торчащие трубы от печей, сожженный скарб, черные от полыхавшего здесь пожара, железные кроватные сетки, ямы заполненные грязной талой водой – вот то, что увидели женщины в родном городе. Дома, где жили Роза и Фая были разрушены. В квартире у Цили поселились такие же возвращенцы. Переселять их было некуда. Теперь в двух комнатках ютились три семье. В конце сорок шестого года вернулись Зяма и муж Этти.

Фая снова работала в больнице. Она не просто работала, она там жила.

Постепенно город восстанавливался. Строились новые дома, ремонтировались старые. На окраине, на месте сгоревших вырастали избушки с огородами, молодыми фруктовыми деревьями, обещавшими превратиться в сад. Впервые за много лет Роза посолила капусту и положила в нее зеленые яблочки. Запах маринада заполнил кухню, отдался в сердцах щемящей тоской по довоенной жизни, когда все еще были живы.

Зяма устроился на завод, и ему дали комнату в семейном общежитии. Рива слегка поправилась и похорошела. Повзрослевший Славик и пятилетний Аркаша очень походили на мать.

Вскоре мужа Этти послали на работу в другой город. Сестра ждала ребенка. Фая провожала их на вокзале. Поезд дал короткий гудок, Фая крепко обняла сестру и шепнула:

— Если родишь мальчика, назови его Мишей.

— Боюсь, что поздно я на это решилась…

— Еще не поздно. Все будет хорошо, – бодро сказала Фая, хотя никакой уверенности не чувствовала. Первые роды в сорок лет непредсказуемы.

К концу сорок седьмого года, Фая получила комнату в коммуналке. Она подошла к окну, выходящему во двор, где мальчишки, играя в футбол, гоняли вместо мяча какую-то железную банку. Тяжело вздохнула, вытерла набежавшие слезы и стала распаковывать узлы. Мебели, кроме единственной кровати, одолженной сердобольным завхозом больницы, не было. Лиза облюбовала себе угол у окна и аккуратно разложила на полу стопку учебников.

— Уроки буду делать на подоконнике, благо он широкий.

В этом году Лиза заканчивала десятый и хотела ехать к отцу в Москву учиться дальше.

Последнее время Роза болела. Совсем перестала выходить на улицу, тяжело дыша, передвигалась по комнате.

— Оставь ее у меня, Фая, ты целый день на работе, Лиза в школе. Не беспокойся, я присмотрю за ней, – предложила Циля.

Целыми днями Роза сидела у стола и читала одну и ту же книгу “Мадам Бавари”, которая чудом сохранилась в Цилиной квартире. Понимала ли она содержание, было неясно, потому что каждый раз, перевернув последнюю страницу, она снимала очки, прикрывала глаза и произносила:

— Ничего хорошего. Совсем писать разучились.

Закрыв книгу, она переворачивала ее, внимательно читала название и автора:

— А вот и новая книга. Циля, где Циля? – беспокойна глядя на Цилю, звала она.

— Это я. Роза-а, это я. Я здесь.

— Кто это я?

— Циля. Ты меня не разглядела в темноте.

— Ты думаешь? А разве здесь темно?

Она надевала очки, и просила:

— Включите свет. Спасибо. Ну что ж, почитаем, – она подносила книгу к глазами и углублялась в чтение.

Все бы было ничего, только с туалетом хуже. Она теряла все по дороге, не доходя до него. Убрав, насколько хватало сил, Циля звонила Файе, и та после работы драила до блеска полы, стирала бельё. Вначале такое случалось редко, потом чаще, а когда стало невмоготу, Циля взмолилась:

— Файка, устрой ее в больницу. Там хоть санитарки есть. Прости меня, сил больше нет. Роза умерла летом, подавившись рыбной косточкой. Вначале нянечка пыталась постучать по ее спине, думала, что откашляется, а когда Роза стала хрипеть, испугалась и позвала дежурного врача. Пока тот подошел, мертвая Роза лежала поперек кровати, широко открыв беззубый рот.

И снова Фая стояла у земляного холмика. Теплый ветерок шевелил седую прядь волос. И снова Циля читала кадиш, и снова не собралось положенных одиннадцати мужчин, и снова все просили прощения у Всевышнего, который должен понимать, что взять этих мужчин неоткуда.

На этот раз Фая забрала тетю Цилю к себе, потому что, после отъезда Кати в Киев, она осталась совершенно одна. Правда, жить в коммуналке беспокойно, но Циля, даже в этих экстремальных условиях нашла подругу.

* * *

Бабу Нюсю называли Голосом Н-ска, потому что она знала все последние новости города. Бабка не обижалась и, сидя на кухне, вещала последние известия. Воскресенье был святым днем. Повязав под подбородком платочек, баба Нюся шла в церковь.

Узнав, что у жидовки Файки поселилась тетка, Голос Н-ска, перед походом решила заскочить к соседке:

— Что с тобой? – спросила она, увидав, что Циля опирается на палку.

— Что, что? Палка, для форсу, – неприветливо ворчнула Циля.

— Для чего? – не поняла бабка. – Слушай, я в церковь собралась. Тебе святую воду принести? Говорят, от всех недугов помогает.

— Я же еврейка, не поможет.

— Христос тоже был евреем, – уверенно сказала Нюся.

— Да ну, – деланно удивилась Циля и всплеснула руками.

Вернувшись после работы, Фая увидала картину:

Тетя Циля лежит на кровати, а Голос Н-ска растирает ей ноги.

— Не веришь, что поможет? А батюшка сказал, что втирать святую воду надо каждое утро. Поллитру налил, потом еще даст. Так, теперь ноги закутаем, одеялко накинем. Все. Отдыхай. – Бабка двинулась к выходу.

— Куда это вы направились, а чай?

— Коль в гости зовете, не откажусь.

Она налила чай в блюдце, разрезала пополам конфетку, бережно надкусила ее и, громко причмокивая, отпила.

Когда она уходила, Фая отдала ей кулек с конфетами.

Неизвестно, что помогло, но нога у тети Цили почти перестала болеть, а баба Настя, с гордостью стала рассказывать всем, как христианская святая вода спасла еврейские ноги. Фая, как-то услышав ее красочный рассказ, рассмеялась и вдруг спросила:

— А конфеты были вкусными?

Голос Н-ска замолчала, подумала и ответила:

— Вкусные, но мало.

Свое пятидесятилетие Фая отмечала скромно, правда на работе, на торжественном собрании, её отметили премией, подарками, цветами. Дома тетя Циля испекла торт. Вечером семья Зямы в полном составе зашла поздравить Фаю. Зяма торжественно поставил на стол, испеченный собственноручно пирог “Черный лекех”.

— Давно ли ты стал кулинаром? – улыбаясь, спросила Фая, – как прекрасно пахнет медом лекех.

— С тех пор, как стала болеть его жена, – тихо сказала Рива.

— Болеть? О чем это ты?

— О грустном поговорим после чая, можно? – Зяма поцеловал жену.

Засиделись допоздна, тетя Циля давно ушла спать, а они вспоминали и вспоминали приятные и тяжелые дни недавнего прошлого.

— Зяма, что с Ривой? – внезапно спросила Фая.

— Рак, – ответила Рива, – рак. Меня направляют на операцию. Файка, я боюсь. Хочу, чтобы оперировал Александр Степанович, говорят он хирург от Б-га.

— Завтра же зайду к нему.

Совсем взрослые дети подошли и обняли мать.

— Поздно уже, пойдем мы, – Зяма помог Риве подняться. Славик вызвал такси, – позвони, когда что-то узнаешь.

— Конечно, конечно…

На другой день Фая поговорила с хирургом, и он назначил встречу.

Они сидели у дверей кабинета в ожидании приговора. Зяма нервничал. Незажженная сигарета перекатывалась из угла в угол рта. Фая, как могла, успокаивала его. Наконец вышла заплаканная Рива. Врач позвал Зяму.

— Я оставляю вашу жену в больнице. Сделаем недостающие анализы. Операция через две недели. Вопросы есть?

— Спасите мою жену, доктор…

— Сделаю все возможное, держитесь.

Через двери с длинным окном был виден коридор и дверь, ведущая в операционную. Курить здесь было нельзя, и Зяма вернул сигарету в пачку. Подошедшая Фая тронула его за плечо:

— Давно? – она подбородком указала в сторону операционной.

— Около двух часов. Ты не знаешь, почему так долго.

— Всяко бывает.

Открылась дверь операционной. По коридору медсестра повезла столик, накрытый белой салфеткой. Зяма пошире раскрыл дверь, пропуская ее. Вдруг салфетка соскользнула с таза и он, как в страшном сне, увидел в крови вырезанную грудь с торчащим вверх соском. Охнул, побелел и прислонился к стене. Медсестра, быстро поправив салфетку, укатила в сторону двора, где стояли плотно закрытые зеленые баки для отходов.

Фая кинулась к Зяме.

— Давай отойдем, прошу тебя. Тебе надо умыться. Я сейчас воды принесу.

— Ничего не надо. Со мной все в порядке. Дождусь конца. Я должен знать, как она.

Через час, держа на весу капельницу, Риву повезли в реанимацию. Зяма шел рядом.

Фая издали видела, как он, оставшись за дверью палаты, прислонился лбом к стене. Плечи его вздрагивали.

Риву выхаживали все вместе. Фая работала во вторую смену, а Зяма с утра. В середине дня, когда дети приходили из школы, Фая убегала к себе, чтобы проведать тетю Цилю. В этом круговороте, когда надо везде и всюду успеть, Фая чувствовала себя сильной и энергичной, а самое главное, кому-то нужной. В такие дни исчезало чувство одиночества, приглушалась непроходящая боль от утрат и появлялось желание жить.

Рива медленно поправлялась. Она прибавила в весе, выросли, утерянные при химиотерапии, волосы. Теперь она сама могла управляться на кухне, и Фая, приходя, чувствовала себя гостей.

Рива еще полечилась месяц – другой, потом вышла на работу. Но через восемь лет все повторилось. Александр Степанович, сожалея, развел руками и покачал головой.

На похороны приехала Этти. Уже несколько лет, она не навещала мать, то муж болел, то внук родился, а то одолевала усталость, и не хотелось лететь самолетом, а потом еще трястись в поезде, где весь вагон воняет туалетом и за полметра до него стоит лужа от бачка с кипятком.

И опять вся семья стояла у свежего холмика. Раввин читал кадиш и хор одиннадцати мужчин вторил ему. Совсем взрослые внуки поддерживали под руки Цилю, которая, глядя на плывущие облака, выкрикивала:

— Это несправедливо, когда старики живут, а молодые умирают. Разве Ты не понимаешь, что это несправедливо?

Этти, погостив с неделю, собралась уезжать, потому что у дочери Мишель заканчивался послеродовой отпуск. Купив в подарок внучке красивые костюмчики, Этти попросила Фаю съездить с ней на базар за… вениками. Дело в том, что там, где жила Этти таких веников не было. Хозяйственные магазины были полны всякими красивыми щеточками для посуды и щетками для пола, свисали с полок разноцветные метелочки от пыли, а вот таких, наших, натуральных веников не было. Каждый раз, когда Этти брала в руки щетку, она вспоминала веник, и сердце ее сжималось от ностальгии.

Купили они на базаре пушистые три веника, которых должно было хватить, по словам Этти, на ближайшее десятилетие.

Довольная, она завернула их в газету и, перевязав веревкой, хотела положить в чемодан.

— Чемодан у тебя небольшой, – сказала Циля, – или веники, или твоя одежда. Думаю, что их придется понести в руках.

— Так тому и быть.

В день отъезда, Этти зашла попрощаться с подругой, а оттуда, прямиком на вокзал, куда должны были подъехать Зяма с Фаей. Чтобы не таскаться с вещами, Этти попросила Зяму принести их к вагону.

За три часа до отхода поезда, Зяма решил испечь для сестры “на дорогу” свой фирменный “Черный лекех”. Подготовив рабочее место, Зяма обстоятельно соединил ингредиенты, и начал тщательно перемешивать.

— Зяма, поторопись, до отхода поезда два часа, – сказала Циля.

— Не волнуйся, успею.

Провозившись еще полчаса, он наконец-то поставил пирог в печь.

— Зяма, что с лекех?

— Он в печке.

— Проверь, может быть готов? До отхода поезда меньше часа.

— Успеем, тут ехать на такси двадцать минут. Я пойду, покурю.

— На улице покуришь, – Фая схватила чемодан с вениками и двинулась к выходу.

— Подожди, надо лекех вынуть, – Зяма взял полотенце, и осторожно придерживая противень, вынул из духовки пирог, проткнул его сбоку щепкой. – Готов, как пионер. Я сейчас его запакую, поставлю в сумку и мы пойдем.

— Зяма, поторопись, Зяма, или я уйду сама.

— Ай, хватит. У нас полно времени, успеем.

Фая вызвала такси и спустилась вниз. Еще минут пять ждали, пока усядется Зяма с пирогом.

На перроне, Этти, стоя с подругой в дверях вагона, обеспокоенно поглядывала вдаль.

— Странно, Фая такая обязательная. До отхода поезда осталось десять минут, а их все нет. Боже мой, как бы чего не случилось.

Такси свернуло к вокзалу. Раздался хлопок, машина вильнула и остановилась. Водитель вышел, присел, разглядывая колесо.

— Ребята, выходите, тут уже близко, у колеса прокол.

* * *

— Провожающие, покиньте вагон, поезд отправляется через три минуты, – крикнула проводница.

— Что же такое случилось? Где они? – Этти не отрывала взгляда от конца перрона. – Вот же они, наконец-то.

В самом начале состава бежало двое – женщина держала в руках что-то пушистое, похожее на большой букет, и мужчина с чемоданом и сумкой.

— Где седьмой вагон, где седьмой вагон?.. – Услышала Этти и рассмеялась:

— Мы здесь, сюда, скорее.

— Всё, успели. Я же говорил, что успеем. Сестричка, вот твои веники, вот чемодан, а вот “Черный лекех”, как память о нашем детстве. Мы из-за него немного задержались, – сказал он смущенно.

Поезд дал громкий, протяжный гудок. Этти кинулась целоваться. Край веникового “букета” ударил Зяму по уху, но он этого не заметил. Этти поднялась в тамбур, но не ушла, и пока поезд шел вдоль перрона, была видна ее машущая рука.

Летом Малой, как называл Зяма младшего сына, собрался в Киев сдавать вступительные экзамены в институт, где уже учился Славик, да так там и остался.

Оставшись один, Зяма часто навещал мать, которая, после смерти Ривы сильно изменилась. От матери он неохотно возвращался в пустой дом, где от его семьи остались лишь фотографии на стене.

Цилино восьмидесятипятилетие отметили тортом “Сказка”.

— Действительно сказка, что я прожила такую длинную жизнь, даже пригласить в гости некого. Гневить Б-га не буду, я не одна, со мной мой сын и любимая племянница. Спасибо. Фая, сходи на кухню, подогрей чайник.

Дождавшись, когда она выйдет, Циля тихо сказала сыну:

— Мне осталось недолго. Когда умру, женись на Фейгеле, лучшую жену тебе не найти.

— Мама, она же дочка тети Розы.

— Знаю. Я стара, но из ума не выжила, у евреев можно.

Зяма поцеловал мать и ничего не ответил.

* * *

Циля умерла во сне, спокойно, без стонов, как будто боялась побеспокоить спящую Фаю.

Крупные хлопья снега ложились на выросший холмик и красные, замершие цветы. Фая держала Зяму под руку, так было легче устоять под усиливающимся ветром. Она вдруг подумала, что было бы неплохо так, под руку, пройти оставшийся жизненный путь с любимым человеком.

Дома, сидя за скромным поминальным столом, они решили сделать на могиле большую плиту с фотографиями, чтобы дети, навещая, могли помнить лица близких, ушедших в мир иной.

Еще несколько лет назад будущее казалось Фае беспросветным и одиноким. Сейчас, когда рядом был Зяма, все виделось в другом свете. Ожила надежда. На глаза навернулись слезы.

— Фейгеле… – она вздрогнула. Как давно никто так ее не называл, – Фейгеле, мама прожила большую, тяжелую жизнь, но никогда не была одинока. Давай и мы, вместе, будем доживать нашу старость. – Он обнял ее за плечи.

Снег перестал. Сквозь тучи пробивались лучи солнца.

Еженедельник “Секрет”

About Dmitry Khotckevich

Check Also

Александр ГУТИН | Израильские дети

Те, которых очень сильно любят

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *